– Но почему?

Она показала маленькую голограммку картины и спросила:

– Это вам ничего не напоминает?

Я вгляделся. Это был портрет таинственной незнакомки Аберкромби.

– Натуру я узнаю, – ответил я. – Но я не видел этой картины прежде.

– Никто на Дальнем Лондоне ее не видел, – она сделала паузу. – Когда Аберкромби позвонил мне вчера и сообщил, что уволил вас, я, конечно же, потребовала объяснить причину. Когда я узнала, что Венциа обратился к вам с предложением, мне в голову пришло, что он не сделал бы так, если бы не подозревал, что у вас есть – или вы можете достать – что‑нибудь нужное ему. Поэтому я потратила несколько часов, просмотрела все электронные брошюр, которые мы еженедельно получаем для предстоящих аукционов и частных торгов, и нашла вот это.

Она указала на голограмму.

– Это то, что ему нужно?

– Ему нужна только информация, а не картины, Достойная Леди, – ответил я. – Он собирает сведения об этой женщине точно так же, как Аберкромби коллекционирует ее портреты.

– Интересно, почему?

– Я не знаю, Достойная Леди.

Она помолчала, словно задумавшись над этим, потом пожала плечами.

– Как бы там ни было, этот портрет продает Валентин Хит, коллекционер, с которым мы не раз имели дело. Он предпочитает продавать нам напрямую, избегая хлопот и неопределенности аукционов, – она снова помолчала. – Когда вы пришли, я как раз говорила Аберкромби, что мы нашли еще один портрет его незнакомки, и если он хочет его приобрести, то наше условие – снова взять вас на службу и письменно извиниться перед вами, Клейборном и Домом Крстхъонн.

– Он гордый человек, – сказал я. – Он, наверное, не согласился на ваши условия.

– Он еще и одержимый человек, – заметила она.

– Он согласился?

Она улыбнулась.

– Согласился. Вы снова у него на службе.

– Но я не хочу к нему возвращаться! – выпалил я, сам удивившись собственной смелости.

– Это наверняка лучше, чем самоубийство.

– Самоубийство почетно, – сказал я. – А в работе на человека, который меня презирает и считает лжецом, ничего почетного нет.

– Докажите ему, что он не прав.

– Но…

– Послушайте, Леонардо, – перебила она. – Гектор поддразнивает меня за то, что я вечно вступаюсь за наших братьев‑инопланетян, и кое в чем он прав: я произношу речи и участвую в маршах, но ни разу не добилась ничего реального. А сейчас у меня появилась возможность действительно что‑то сделать, и одновременно преподнести очень неприятному человеку очень неприятный урок.

Она улыбнулась.

– И это тем приятнее, что вы – сотрудник Клейборна.

– А нельзя ли, чтоб работать к Аберкромби пошел кто‑нибудь другой?

– спросил я. – Дело ведь не только в том, что мы друг друга не любим? Я здесь, чтобы изучить вашу методологию и расширить свои представления о различных школах искусств, но совершенно не занимаюсь этим с тех пор, как начал на него работать.

Она покачала головой.

– Вас он уволил, и вас должен снова взять на работу. Кроме того, не могу же я ратовать за всеобщее равенство, и не подтвердить свои слова делом, когда наконец представилась возможность! – она сплела перед собой руки. – Ну не хмурьтесь так, Леонардо. Я даже заставила его перечислить крупную сумму в возмещение ущерба вашему Дому.

– Неужели?

– Еще бы. Никто не смеет обижать моих инопланетян.

– Безмерно благодарен вам, Достойная Леди, – искренне сказал я.