Кстати, не будь таких, как я, в страховой отрасли вскоре наступил бы серьезный спад, так что в некотором роде я даже способствую развитию экономики.

– Я слыхал, что в некоторых инопланетных мирах есть воры, – сказал я, – но никогда не ожидал встретить вора, который бы так гордился своей работой.

– Почему же не гордиться тем, что делаешь? Это тоже форма искусства, и вор из меня безусловно лучший, чем художник из Серджио Маллаки.

– Мне кажется, стоит уведомить вас, что у меня нет при себе наличных денег, – сказал я.

– Никогда не краду наличности, – произнес он презрительно. – Слишком легко проследить номера серий.

– Еще легче выследить украденный портрет, – заметил я.

– А! – улыбнулся он. – Но люди тратят наличность. А сокровища искусств держат под семью замками. Фокус в том, чтобы украсть вещь настолько знаменитую, чтобы ее новый владелец никогда не выставил ее на публику. Поэтому я работаю только с коллекционерами и не имею никаких дел с публичными аукционами.

Он замолчал и задумался.

– Конечно, в моем бизнесе я поставляю коллекционерам все, что они хотят, включая честно добытые произведения, и часто действую, как посредник. А иногда, – закончил он, – даже выступаю консультантом, если у клиента слишком много денег и слишком мало вкуса. В таких случаях я обычно устраиваю им покупку вот таких картин.

Он указал на чрезвычайно плохое абстрактное полотно, висевшее над кушеткой.

– Но если вы честно приобрели портрет Маллаки, вы могли бы выставить его на аукцион, – намекнул я.

– Тогда другие заинтересовались бы, почему я не выставляю на аукцион все остальное. Может быть, постоянство – пугало для мелких умишек, но непостоянство имеет тенденцию привлекать внимание полицейских компьютеров.

– Я даже не знаю, стоит ли вообще с вами разговаривать, – сказал я, чувствуя неловкость от того, что покорен его обаянием, и что мои страхи и опасения улетучились. – Вы воплощенная аморальность, распущенность и бесчестье.

– Вы мне льстите, Леонардо, – небрежно заметил он. – Я всего лишь человек, который пользуется подвернувшимся случаем, не более. Если уж на то пошло, вы должны были бы мне посочувствовать – я работаю больше, чем любой Хит за прошедшие пятьсот лет, изо всех сил стараясь восполнить опустошенную семейную казну.

Он замолчал и, как мне показалось, впервые обвел взглядом то, что нас окружало.

– Бог мой, какой ужасный вкус у оформителя! Голые стены были бы лучше этого уродливого металлопокрытия! – он покачал головой. – Держу пари, что в спальне они повесили фривольные гравюры.

– А что вы украли из музея? – спросил я.

– Всего одну работу, – сказал он, пожав плечами. – Подумать только, что полиция так разъярилась из‑за одной‑единственной вещи!

– Смотря, какая вещь, – сказал я.

– Скульптура Мориты, – ответил он.

– Произведение Мориты! – воскликнул я.

Он кивнул, весьма довольный собой.

– Одно из самых модернистских.

– Но ведь полиция наверняка найдет его, обыскав ваш дом!

– Все зависит от того, какой дом они обыщут, – сказал Хит, совершенно не выказывая озабоченности. – У меня их одиннадцать, все оформлены на разные имена, и только три – на Шарлемане. Вы разрешите, я себе еще налью?

Он встал и пошел к бару.

– Вы действительно не хотите со мной выпить?

– Нет.