Расс вздохнул.

– Давайте вернемся назад, Джо. Вы вылетели из Форт‑Дикс в среду, восьмого января, ночью того же дня приземлились в Кэмп‑Макартур. Вот вы с Джонни в Лос‑Анджелесе, полные решимости покутить. Куда вы отправились сначала? Голливудский бульвар? Сансет‑стрип? Пляж? Куда?

Дюланж захрустел костяшками пальцев.

– В салон татуировки «Натан Парлор», на Норт‑Алворадо, 463.

– Что вы там делали?

Безумный Джо закатал правый рукав. На руке был вытатуирован раздвоенный змеиный язык, под которым стояла надпись «Французик». Джо сжал бицепс, и татуировка вытянулась. Он сказал:

– Я француз.

Миллард применил тактику внезапной смены настроения.

– А я полицейский. И мне все это начинает надоедать. Когда мне совсем надоест, в дело вступит детектив Блайкерт. Детектив Блайкерт в свое время входил в десятку сильнейших боксеров‑полутяжеловесов, и он далеко не мягкий человек. Ведь так, напарник?

Я сжал кулаки.

– Я – немец.

Дюланж засмеялся.

– Он напрасно потратит время. Нет Джонни, нет признания.

Я чуть не кинулся на него. Расс схватил меня за локоть и, крепко сжав, обратился к Дюланжу:

– Джо, предлагаю сделку. Сначала вы убедите нас в том, что вы действительно знали Бетти Шорт. Сообщите нам факты. Имена, даты, описания. Сделаете это, и я гарантирую, что во время перерыва вы сможете вернуться в камеру и увидеться с Джонни. Идет?

– Джонни ноль пять?

– Нет, с его старшим братом – Джонни ноль девять.

Француз взял пачку сигарет и вытащил одну; Расс поднес ему зажигалку. Дюланж картинно затянулся и вместе с дымом выдохнул:

– После того салона татуировки мы с Джонни поехали на тачке в центр и сняли там комнату. В гостинице «Гавана», на девятой и Олайв, десятка за ночь, с огромными тараканами. Они подняли невообразимый шум, и мне пришлось их утихомирить, понаставив везде ловушек. Это их успокоило. Мы с Джонни легли спать, а наутро пошли искать дырку. В первый день не повезло. На следующий день я нашел себе на автобусной остановке эту филиппинскую сучку. Говорит мне, что ей надо добраться до Сан‑Франциско, поэтому я предлагаю ей пятерку, чтобы обслужила меня и Джонни. Но она заявляет, что за двоих минимум десятка. Тогда я начинаю убеждать ее, что Джонни будет вести себя как ягненок и что платить надо мне. Мы возвращаемся в гостиницу, и тут изо всех щелей опять вылезают тараканы. Я знакомлю ее с Джонни, говорю, что он начнет первым. Она пугается, говорит: «Ты что, Джек‑потрошитель?» Я отвечаю, что я – француз и что она о себе возомнила, думает, что может кинуть Джонни Реда? К этому времени тараканы уже разошлись вовсю, ревут как негры. Филиппинка говорит, что у Джонни слишком острые зубы, так что спасибо, не надо, и убегает пулей. Мы с Джонни в обломе до субботы. Хотим трахаться, хоть убей. Идем с ним на Бродвей, у меня на куртке все эти нашивки – дубовые ветки, серебряная звезда, бронзовая звезда, еще за японскую кампанию. Я словно какой‑нибудь генерал Джордж Паттон, только еще круче. Мы с Джонни подходим к этому бару, «Ночная Сова». Тут вплывает Орхидея и Джонни мне говорит: «Да, сэр, это она и есть, никаких сомнений, сэр».

Дюланж затушил сигарету и потянулся к пачке. Расс делал отметки в блокноте; я начал соотносить время их встречи и местонахождение этого бара, которое я помнил еще по работе в патрульно‑постовой службе. Он располагался на 6‑й и Хилл – в двух кварталах от гостиницы «Билтмор», той самой, возле которой Рыжий Мэнли высадил Орхидею в пятницу, десятого января. Рассказ Француза, несмотря на его бредовость, начинал приобретать черты правдоподобия.

Расс спросил:

– Джо, ты говоришь про ночь с субботы одиннадцатого на воскресенье двенадцатого?

Дюланж закурил еще одну сигарету.