Боковая лестница подымалась наверх. Я прошел мимо почтового ящика с надписью: Т. Гилфойл. За дверью играла музыка. Я позвонил. В единственном окне было темно. Из‑за двери раздался мужской голос:

– Да? Кто там?

– Полиция Лос‑Анджелеса, мистер Гилфойл. Это по поводу Элизабет Шорт.

В окне появился свет, музыка стихла. Дверь открылась, и высокий коренастый мужчина в темных очках пригласил меня войти. На нем был безупречно отглаженный спортивный костюм в полоску и брюки. Сама же комната представляла из себя свинарник, повсюду пыль и грязь, от непривычно яркого освещения по всем щелям разбегалась целая армия тараканов.

Томми Гилфойл сказал:

– Мой учитель читал мне газеты из Лос‑Анджелеса. Почему они писали о Бетти такие мерзкие вещи?

Я попытался прикинуться дипломатом.

– Потому что они не знали ее так хорошо, как вы.

Томми улыбнулся и плюхнулся в убогое кресло.

– А что, комната действительно в непотребном виде?

Я отодвинул в сторону лежащие на кровати пластинки и присел.

– Вообще‑то можно немного прибраться.

– На меня иногда находят приступы лени. Так расследование по делу Бетти снова открыто? Дело первой важности?

– Нет, я здесь по собственной инициативе. Откуда вы знаете полицейский жаргон?

– У меня есть друг‑полицейский.

Я смахнул с рукава толстого таракана.

– Томми, расскажите мне про ваши отношения с Бетти. Расскажите о том, что не попало в газеты. Что‑то хорошее.

– Это дело касается вас лично? Как вендетта?

– Более того.

– Мой друг говорит, что полицейские, которые принимают свою работу близко к сердцу, сталкиваются с неприятностями.

Я раздавил принявшего исследовать мой ботинок таракана.

– Я просто хочу поймать ублюдка.

– Вам не надо кричать. Я слепой, а не глухой, и я прекрасно знал о маленьких шалостях Бетти.

– То есть?

Томми нащупал трость возле кресла.

– Не хочу вдаваться в подробности, но Бет все‑таки вела беспорядочную половую жизнь, как об этом писали газеты. Я знал причину, но помалкивал, потому что не хотел опорочить ее память и еще потому что понимал, что это не поможет найти убийцу.

Он остановился, не зная, как себя вести дальше – рассказывать ли все до конца или все‑таки о чем‑то умолчать. Я подбодрил его:

– Позвольте мне судить об этом. Я достаточно опытный следователь.

– В вашем‑то возрасте? Судя по вашему голосу, вы еще молоды. Мой друг говорит, чтобы стать следователем нужно по крайней мере десять лет прослужить простым полицейским.

– Черт возьми, не придирайтесь к словам. Я приехал сюда по собственной инициативе, и я не... – Увидев, что он в испуге потянулся к телефону, я замолк. – Послушайте, я извиняюсь. У меня был тяжелый день, и я далеко от дома.

Томми удивил меня, когда вдруг улыбнулся.

– И вы меня простите. Я тут время тянул, чтобы продлить ваш визит, а это было бестактно с моей стороны. Я расскажу вам про Бет и ее небольшие причуды.

Возможно, вы знаете, что она мечтала стать актрисой – и это правда. Вероятно, вы догадались, что у нее было мало таланта – и это тоже правда. Бет читала мне пьесы – играла за всех персонажей и ужасно переигрывала – просто ужасно. Я разбираюсь в декламации.

То, что у нее получалось лучше всего – так это излагать действие. Я бывало сидел в кинотеатре и Бет рассказывала мне то, что происходило на экране. Она была просто великолепна. Я рекомендовал ей начать писать сценарии для фильмов, но она просто хотела стать актрисой, как и другие глупые девчонки, которым не терпелось уехать из Медфорда.

Я пошел бы на массовое убийство, лишь бы выбраться из этой комнаты.