— Лаура, мне незачем вас знакомить с мадам Мюльштейн. Вы ведь уже знакомы, как я полагаю?

— Да, — пробормотала девушка, краснея.

— У вас здесь назначена встреча? — спросил Тавернье.

— Нет, я хотела поговорить с вами, но это можно отложить…

— Сара, вы позволите мне отлучиться на несколько минут?

Она молча кивнула в знак согласия.

Франсуа взял Лауру за локоть и повел к дивану.

— Присядем. У меня мало времени. Рассказывайте, что вас привело сюда.

— Да вообще-то ничего… важного.

— И все-таки? Что-то, относящееся к Леа?

— В некотором роде да. Я подумала, что мы с вами могли бы поехать вместе в Монтийяк и… уехать оттуда тоже вместе. Тогда мои тетушки не смогли бы меня задержать.

— Значит, у вас нет желания жить там постоянно?

— Ни малейшего!

Это было сказано так решительно, что он не смог сдержать улыбку.

— Но ведь там такая красота, там дом, в котором прошло ваше детство…

— Это дыра! Мне там было хорошо, пока я была маленькой. А теперь я холодею при мысли похоронить себя там навсегда.

— Однако Леа чувствует себя там хорошо.

— Леа не я. И потом, откуда вам известно, что ей там действительно хорошо? Я лично убеждена в обратном. Ей нигде не бывает хорошо. А с Монтийяком связано слишком много тяжелых воспоминаний. Она занимается повседневными делами, но я-то знаю, что это — одна видимость.

— Вы в этом уверены?

— Почти. Почему бы вам не забрать ее оттуда? Вы — единственный, кто может заставить ее забыть…

— Забыть! Как часто в последний год произносится это слово! Забыть! Вам не приходит в голову, что я тоже хотел бы забыть, что того же желает и Сара, которая внушает вам страх? Но попробуйте понять, что есть вещи, которые нельзя, не должно забывать во имя жизни, во имя любви, наконец…

Лаура плохо знала Франсуа Тавернье. Ей никогда не приходилось видеть его в минуты гнева. Сильно побледнев, он взял Лауру за руку, стремясь лучше втолковать то, что хотел сказать, и так сильно сжал ее руку, что у нее невольно вырвался стон.

— Извините, я сделал вам больно. Простите старого дурака. Молоденькая девушка хочет забыть ужасы, в которых повинны старшие. Что может быть естественнее? Не нам давать вам уроки жизни.

— Именно так думаем и мы, то есть мои друзья и я. Мы не желаем ни от кого выслушивать нравоучения, — заявила она, потирая руку. — Ведь Гитлер умер, не так ли?

— Он, может быть, и умер, но нацизм живет.

Постояльцы отеля, проходившие мимо хорошенькой, по последней моде одетой девушки и ее изысканно одетого собеседника, ни за что не смогли бы угадать, о чем говорила эта парочка. Скорее всего они думали, что это обычная ссора влюбленных.

— Но из этого не следует, что я не должна жить полной жизнью!

«Какой же она еще ребенок», — подумал Франсуа. Ее надутая физиономия вдруг напомнила ему Леа, но эта была другая, эгоцентричная и мелочная Леа.

— Ваша война нам открыла, — продолжала Лаура, — что жизнь коротка и хрупка. Я не хочу жить так же скучно, как сестры.

— Вы думаете, что Леа скучно живет? — проговорил он с внезапно проснувшейся в душе тревогой.

— Не можете же вы считать нормальным, что девушка в ее возрасте киснет в захолустье в обществе милых, конечно, но далеко не забавных старых теток, вечно плачущей Франсуазы да двоих несносных, целый день ревущих мальчишек! Хотела бы я посмотреть, как бы вам жилось на ее месте! Хорошо еще, что вернулся Жан Лефевр и почти каждый день заходит в Монтийяк.