На планете Фенрилль, в глубине великого леса, одно из деревьев вдруг запело. Колебания частотой примерно двадцать семь тысяч герц, недоступные для человеческих ушей, властно манили к себе вудвосов.

Один из них подскочил к поющему дереву, протянул длинные руки и обнял маму.

Маленькая голубая искра пробежала, потрескивая, между ними. Вудвоса отшвырнуло от дерева. Все восемь глаз моментально закрылись, все тело – от длинных, тяжелых пальцев на ногах до серо‑коричневого хохолка на параболической голове – било дрожью. Чтобы удержаться на ногах, ему пришлось выставить вперед десятиметровую руку и опереться о древесный ствол. В следующий момент глаза его широко раскрылись, и в первый раз за все свое существование вудвос пришел в сознание.

Какие‑то странные воспоминания, унаследованные от предков, теснились у него в голове. Он пытался освоить этот новый опыт, настолько чуждый рту материнских деревьев. Оглядевшись по сторонам, он вдруг увидел, что стоит в лесу. В голове у него наступила полная путаница – солнце казалось не того цвета, а гравитация – слишком слабой. Воспоминания, спрятанные в его клетках с тех пор, как Аризели посадили на Фенрилле первые рощицы великих деревьев, теперь пробивались наружу сквозь напластование менее давних событий. Совершенно смятенный, вудвос скрылся в своей берлоге. Он в первый раз осознал себя.

Такого на Фенрилле не случалось за все семьдесят миллионов лет его существования.

Глава 8

Чоузен проснулся в тяжком похмелье. Он неуверенно сел на кровати и потер глаза, стараясь стряхнуть с себя вязкий сон. При каждом его выдохе каюта наполнялась едким зловонием. Он совершенно не помнил, как добрался до своего отсека. Не помнил, как разделся. Но как бы то ни было, сейчас он находился в своей собственной, стерильно чистой комнате, в собственной, стерильно чистой пижаме.

Что‑то, случившееся в недавнем прошлом, смутно тяготило его – нечто такое, что он инстинктивно старался не вспоминать. Однако непрошеные воспоминания все‑таки прокрались в сознание, и он съежился от стыда. Да, можно себе представить, каким ничтожеством он выглядел. Чоузену отчетливо представилось недоверчивое выражение на лице отца в момент, когда тому начнут живописать подвиги сына. Вот она, самая яркая иллюстрация материнских высказываний о «зрелости»!

Как он ненавидел это слово! Как он ненавидел, когда его судили с позиций этой самой пресловутой «зрелости»! Интересно, что сказал бы Рва… Наверное, прорычал бы что‑нибудь вроде: «Ну дает человеческий несмышленыш!», сопроводив свои слова раскатами смеха. От этой мысли Чоузен похолодел. Да, кажется, еще было что‑то с Чи Линь Вей… И тут же ее образ всплыл у Чоузена в памяти, прекрасный, как сон.

Что она теперь о нем подумает?

Он прислонил голову к холодной стене крохотной душевой кабинки. Потом нажал кнопку водяного душа. От холодной воды его вначале бросило в дрожь, но он заставил себя перетерпеть. Когда через пять минут зазвенел таймер, в голове немного прояснилось, а кожа снова обрела обычный блеск. Тут он посмотрел вниз и заметил небольшой голубой конверт, подброшенный под дверь.

Это была настоящая бумага, украшенная стилизованным портретом Чи Линь Вей из золотых листиков. Осторожно, с замирающим сердцем он вскрыл конверт. Письмо было написано мелким аккуратным почерком, настоящими чернилами. Невольно восхищаясь столь изящным способом связи, принятым в средневековье, Чоузен прочитал:

Боюсь, что сегодня гостям предстоит поездка по кораблю. Значит, придется пробыть здесь до тех пор, пока флотские не продемонстрируют нам всю свою сногсшибательную технику. Корабль огромный, и поездка наверняка займет несколько часов. Впрочем, я уверена, вы уже и сами все это знаете, бедняжка. Надеюсь увидеть вас живым и здоровым в 01:00 часов в кают‑компании, где к нам присоединится коммодор Тиакс. Очевидно, он собирается лично возглавить эту поездку.