Её глаза, смотрящие на него, ярко блеснули, а губы разомкнулись в улыбке. Он, сидя на траве, подвинулся к ней поближе и, вполоборота к ней, подобрав ноги под себя, оперся на руку.

— Там я часто представлял себе тебя, — сказал он, — ты полюбила бы всё — от предрассветного подъёма до ночного костра. Ты чувствовала бы себя как дома. Я часто перед сном лежал и думал об этом и о том, как поживают там мои друзья.

— И ты снова поедешь туда? — спросила она.

Дарренс ответил не сразу. В наступившей тишине стал отчётливо слышен шум пульсирующего рядом стремительного потока. Наконец он заговорил — без всякой восторженности в голосе, глядя пристально в воды ручья:

— Поеду, в Вади Халфу. На два года. Я предполагаю так.

Этни опустилась на колени около него:

— Я буду скучать по тебе, — сказала она.

Он сидел на траве, а она по-прежнему стояла на коленях сзади, и опять молчание разделило их.

— О чём ты думаешь? — спросила она.

— О том, что тебе не нужно скучать по мне, — сказал он и почувствовал, как она отпрянула назад и присела на пятки. — Моё назначение в Халфу… Словом, я мог бы укоротить срок, а то и вовсе избежать его. У меня есть ещё пол-отпуска.

Она не ответила и не изменила позы, а осталась спокойной и неподвижной, и Дарренс встревожился, и все его надежды рухнули. Потому что он знал, что её неподвижность была настолько же определённо выражением страданий, насколько в другой женщине она была бы криком боли. Он вполоборота повернулся к ней. Голова её была опущена, но она сразу подняла её. Губы её улыбались, но глаза были полны тревоги. Дарренс похож на своего друга. Первое, о чём он подумал — а не мешает ли ей что-то выразить согласие, даже если она хочет его выразить?

— Есть ещё твой отец, — сказал он.

— Да, — ответила она, — и отец тоже. Я не могла его бросить.

— Тебе и не нужно, — быстро сказал он, — эту трудность можно преодолеть. По правде сказать, я и не думал сейчас о твоём отце.

— И я не думала, — сказала она.

Дарренс отвернулся и некоторое время сидел, не отводя глаз от притаившейся среди скал, прямо под ними, заводи, по которой рябью расходились волнистые складки. Вот она, тень Фивершэма, вытянувшаяся между ним и ей.

— Я знаю, конечно, — сказал он, — что ты, в отличие от многих, никогда не ощущаешь беду лишь вполсердца, и не сумела бы ни беспечно полюбить, ни легко забыть.

— Я помню достаточно, — тихо ответила она, — и твои слова причиняют мне некоторую боль. Когда-нибудь, возможно, я смогу заставить себя рассказать обо всём, что случилось на том балу три года назад, и тогда ты сможешь лучше понять, почему я несколько подавлена. Всё, что я могу сейчас сказать тебе — я очень боюсь, что в некоторой степени стала причиной гибели другого человека. Я не имею в виду, что виновата в этом. Но, если бы он меня не знал, то его карьера, возможно, никогда не оборвалась бы столь внезапно.