— Нет, — произнесла она очень тихо, но с той решительностью, в которой ошибиться он не мог. Она читала его мысли яснее, чем это делал он сам. Неугомонность прирождённого путешественника, стремление жить на огромных, пустынных пространствах в глухих краях планеты, неисцелимая, временами обостряющаяся страсть к переездам, к вечному передвижению среди чужих народов и под неродным небом — таковыми глубоко укоренившимися качествами обладал этот человек. Страстное увлечение могло на некоторое время затмить их, однако в конце концов они проявлялись, это проявление сопровождалось муками, и родной дом становился для него тюрьмой. Его желания настолько противоречили друг другу, что счастья и быть не могло. Таким был этот человек.

Она смотрела вниз, где за склоном холма простирались бурые земли. Справа покачивал кронами лес, что возле Рамильтона; у её ног проблескивала полоска Лоу. Это была её страна, а сама Этни была — её дитя и сестра её народа.

— Нет, — повторила она, поднимаясь на ноги.

Дарренс встал вместе с ней. Он не столько пришёл в уныние, сколько осознал, что совершил грубую ошибку. Он неудачно изложил то, о чём хотел сказать, ему вообще не следовало давать ей повод думать, что женитьба разрушит его карьеру.

— Давай попрощаемся здесь, — сказала она, — на открытом воздухе. И останемся хорошими друзьями, несмотря на то, что три тысячи миль будут мешать нам пожимать друг другу руки, — они как раз делали это, пока она говорила.

— Через год я опять буду в Англии, — сказал Дарренс, — можно мне придти вновь?

Глаза Этни, её улыбка выразили согласие.

— Мне следовало бы пожалеть о том, что я могу потерять тебя навсегда, — сказала она, — но даже если я не увижу тебя больше, то буду хотя бы знать, что не растеряла дружбу с тобой. — И добавила: — И ещё: буду рада слышать новости о тебе, о том, чем занимаешься, бывает ли свободное время.

— Так я могу писать? — с готовностью воскликнул он.

— Да, — отвечая, протянула она; эта его готовность заставила её несколько сомнительно отнестись к своему утверждению, — в том случае, если ты считаешь, что это по-честному. Я имею в виду, что для тебя, может быть, было бы лучше полностью избавить свои мысли от меня, — и Дарренс рассмеялся, ничуть не горько при том, так что ещё через мгновение Этни обнаружила, что сама смеётся, хотя над чем — вряд ли смогла бы объяснить.

— Ну что ж, тогда пиши мне, — и добавила сухо: — только о других вещах.

И опять Дарренс прочёл в её словах то толкование, которое хотел прочесть; и опять она подразумевала только то, что произнесла, и ни слова больше.

Она продолжала стоять на том месте, где он расстался с ней — высокая, крепко сложенная, но женственная фигура — до тех пор, пока он не скрылся из виду. Затем, спустившись к дому и войдя в свою комнату, она вынула из одного из футляров скрипку. Но это была скрипка, которую передал ей Дарренс, и ещё до того, как смычок коснулся струн, она узнала её и сразу положила обратно в футляр, который захлопнула. Некоторое время посидев на стуле без движений, она затем решительно подошла к комоду, взяла ключи и открыла ящик. Там, на дне, лежала спрятанная фотография, на которой она остановила долгий, задумчивый взгляд.

Тем временем Дарренс, всё ближе подходя к двуколке, ожидавшей его у ворот дома, увидел, что Дэрмод Юстас стоит на дороге, а на голову его надета шляпа.

— Я пройду с Вами несколько ярдов, полковник Дарренс, — сказал Дэрмод, — надо шепнуть Вам пару слов.

Дарренс приноровил походку под спотыкающуюся поступь старика, и они молча зашагали за полукаретой.