“Те дома, что раньше назывались Бербером, разрушены, теперь строится новый город, с широкими улицами. Не осталось больше ни одного признака, по которым я смог бы отличить развалины дома Юсуфа от сотни других развалин, и Юсуф не торгует больше каменной солью на базаре. Но всё равно жди меня ещё неделю.”

Араб из Бишарина, написавший письмо, был Гарри Фивершэм. На нём поверх подкрашенной кожи был надет залатанный дервишский джиббех. Волосы на макушке его головы завились и, опав спутанными пучками на затылок, склеились в подобие морских водорослей. В поисках Юсуфа он ходил по широким улицам Нового Бербера, меж зияющих ям. Примерно милей южнее, отделённый пустыней, находился старый город, представлявший собой лабиринт полуразрушенных домишек, с петляющими ходами и узкими улочками; там однажды ночевал Абу Фатма и припрятал письма. Наружные стены, а также крыши были снесены, остались лишь одиноко торчащие внутренние перекрытия. Фивершэм долго и тщетно бродил по вечерам среди них и однажды набрёл на длинные ходы, соединяющие вместе пять дворов, рассыпанных в крошку. Каждый из дворов отличался от соседнего лишь по степени раскрошения. Под руинами лисы уже прорыли свои норы.

Он заранее рассчитал, что проведёт в Бербере только одну ночь. В сумерках вечера ему нужно прокрасться через ворота, а ещё до того, как серый рассвет погасит звёзды, он направится в сторону Обака. А пока он должен беспрестанно сновать в людской толпе, словно занятый сиюминутным делом обыватель, опасаться разговоров, чтобы язык его не предал, и прислушиваться, не раздастся ли где-нибудь звоном в ушах имя Юсуфа. Временами отчаяние сопровождало его, и всегда — страх. Но болезненные приступы этих чувств породили в нём некое безумие, бешенство упрямства, веру, такую же фанатичную, как тёмная религия тех, среди которых он пребывал, в то, что он не потерпит неудачу и что так устроен мир, и что не может быть несправедливости во всём вселенском замысле, взвалившем тяжеленную ношу на плечи одного человека, наименее подходящего для того, чтобы нести её, а затем сухо и бессердечно уничтожившем его, потому что он дерзнул.

Страх заключил его в свои щупальца в то утро, тремя днями после того, как он покинул Абу Фатму у Колодцев, когда, перейдя через холм, впервые увидел гладь песка, морским заливом простирающуюся до самых, тёмно-коричневого цвета, городских стен, за которыми росли по берегу Нила огромные финиковые пальмы с тенистыми кронами, а окружено этими стенами было многолюдное Братство дервишей. Конечно, только сумасшедший мог посчитать, что сможет хотя бы час избегать там разоблачения. “А может, не стоит и пытаться?” — стал он спрашивать себя. И чем дольше стоял, тем настойчивее вставал этот вопрос. Низкие, грязные стены приобрели какой-то зловещий вид; гостеприимная зелень колышущихся пальм, сменившая многие дни, проведённые без воды, под солнцем, среди песка и камней, показалась ироничным приглашением к смерти. Разве не достаточно для спасения чести того уже, что он отважился подойти так близко?

Солнце палило над его головой; силы покинули его, будто вены были вскрыты. Если его поймают, подумал он, то наверняка изувечат — о, ещё как наверняка! Ему представились рассвирепевшие лица окружившей его толпы фанатиков. Он огляделся. Безграничная пустота здешних мест вселилась в него, у него затряслись колени, и сам он, несмотря на жару, задрожал. Он повернулся и в панике побежал, делая большие прыжки, и никто не преследовал его в этой голой пустыне, под жгучим солнцем, и из глотки его вырывались слабые, невнятные крики.

Однако, пробежав лишь несколько ярдов, он с тем же неистовым порывом остановился. Выходит, эти четыре года ожидания пошли насмарку? Он поднаторел в языке, пожил по базарам — напрасно? По-прежнему он — трус, подавший в отставку, а та безмятежная уверенность, с которой он раскрывал свой план лейтенанту Сатчу за столиком ресторана “Крайтирион”, была не более чем тщеславием человека, постоянно обманывающего самого себя.