Этни не шевелилась. Подавшись вперёд, она сидела спиной к нему, так что он не мог видеть её лица, и ещё долго оставалась в такой позе, совершенно молча и недвижимо. Наконец очень тихим и нежным голосом она спросила:

— Ты так сильно во мне нуждаешься? — и до того, как он смог ответить, она рывком повернулась к нему. — Постарайся не делать этого, — воскликнула она настоятельно, — весь этот год постарайся. Ты многим можешь занять свои мысли. Попробуй вообще забыть меня.

В её тоне было достаточно сожаления, смягчающего всю колкость её слов; сожаления о том, что она скоро лишится дорогого друга; сожаления, укрепляющего Дарренса в его ложном чувстве, что, если бы не её страх испортить его карьеру, то она ответила бы ему совершенно другими словами. До того, как он успел что-нибудь сказать, в комнату вошла миссис Адэр, и он отвлёкся.

В тот вечер, поужинав в клубе, он сидел и курил сигару под тем же большим деревом, под которым сидел год назад, упрямо и тщетно выспрашивая новости о Фивершэме. Вечер был почти такой же ясный, как и тот, в который он увидел Сатча — как лейтенант, прихрамывая, зашёл во двор и застыл при виде его. Полоска неба над головой была безоблачна и звёздна, воздух насыщен приятной томностью, как это бывает летом, в июньскую ночь; и огни из окон придавали листве весенний вид свежей зелени. За забором по проезжей части прокатывались экипажи с громоподобным гулом, похожим на шум моря. И в эту ночь тоже во двор вошёл человек, знавший Дарренса, только он не замялся в нерешительности. Он подошёл вплотную к Дарренсу и уселся на сиденье рядом. Дарренс, просматривавший газету, уронил её и протянул руку, здороваясь. Другом был капитан Мэзер.

— Я всё гадал, встречу ли тебя, когда читал вечернюю газету. Я ведь знаю, что в это время тебя можно найти в Лондоне. Ты уже видел?

— Что? — спросил Дарренс.

— Значит, не видел, — ответил Мэзер. Подняв уроненную Дарренсом газету, он стал перелистывать страницы, пока не нашёл нужную заметку.

— Помнишь ту последнюю рекогносцировку, когда мы шли из Суакина?

— Очень хорошо помню.

— Мы останавливались в полдень у Синкатского форта, и среди деревьев, за бруствером, прятался араб.

— Помню.

— Не забыл ту байку, которую он тебе рассказал?

— О письмах Гордона и о стене дома в Бербере — нет, не забыл.

— Тогда вот здесь то, что тебя заинтересует, — и капитан Мэзер, с удовлетворением сложив газету, вручил её Дарренсу и указал на один из абзацев. Он был короткий, без подробностей — обычная краткая сводка, и Дарренс, выпустив несколько клубов сигарного дыма, быстро прочёл его.

— Этот парень, должно быть, в конце концов вернулся в Бербер, — сказал он. — Рискованное занятие. Абу Фатма — так звали его.

В сводке об Абу Фатме не упоминалось, и вообще ни о ком, кроме капитана Виллоуби, вице-губернатора Суакина. В ней говорилось о неких письмах с предъявлением ультиматума о сдаче Хартума, которые махдисты посылали Гордону, и в них же предлагали ему обратиться в их религию, а также о приложенных к ним кратких ответах Гордона. Все эти письма были извлечены из берберской стены и преспокойно доставлены в Суакин, капитану Виллоуби.

— Едва ли стоило из-за них рисковать жизнью, — сказал Мэзер.

— Возможно, не стоило, — ответил Дарренс с долей сомнения, — но ведь кое-кто доволен тем, что они обнаружены. Возможно, послания уже в руках самого Гордона. Они в любом случае представляют исторический интерес.

— В некотором роде — да, несомненно, — сказал Мэзер, — но даже если это и так, то их обнаружение всё равно не проливает свет на историю осады, и не может иметь никакого значения для любого, включая историка.