— В некотором роде — да, несомненно, — сказал Мэзер, — но даже если это и так, то их обнаружение всё равно не проливает свет на историю осады, и не может иметь никакого значения для любого, включая историка.

— Действительно, — согласился Дарренс. Но на самом деле всё было как раз наоборот. Так долго искомая им новость о Фивершэме открылась ему сейчас, в этом самом месте, только он этого не понял. Находясь в потёмках, он не мог себе представить, что эта новость, сколько бы мало ни значила для историка, непосредственно касалась его самого. Он выбросил газетный абзац из головы и принялся, не падая духом, обдумывать разговор, состоявшийся в тот день между ним и Этни. Этни действительно упомянула о Гарри Фивершэме — спросила, не слышал ли он, Дарренс, новостей о нём. Однако она могла быть — да что там, скорее всего, была — побуждена к вопросу о нём, потому что последние слова её отца относились к нему. Дарренс помнил, что она произнесла его имя абсолютно ровным голосом, и уже сам факт, что она вообще произнесла его, можно было рассматривать как признак того, что оно больше никак не действовало на неё. По мнению Дарренса, что-то обнадёживающее было в самой её просьбе о том, что ему следовало в течение предстоящего года постараться освободить разум от мыслей о ней, ибо это по сути означало, что если он этого сделать не смог бы, то она, возможно, в конце концов дала бы ему тот ответ, которого он так страстно желал. Подождав, пока пройдут несколько дней, он вновь наведался в дом миссис Адэр, но нашёл там только миссис Адэр. Этни покинула Лондон и вернулась в Донегал. Она уехала как-то вдруг, сообщила ему миссис Адэр, и она, миссис Адэр, не знала точно ничего о причине её отъезда.

У Дарренса же как раз насчёт причины сомнений не было. Этни стала проводить ту линию поведения, которую несколько дней назад рекомендовала его мыслям. Ему следовало попытаться забыть её, а она, насколько могла, помогала ему преуспеть в этом, скрывшись из поля его зрения. И, приписав ей этот повод, Дарренс оказался прав. Но об одном Этни позабыла — попросить, чтобы он перестал писать ей, и, соответственно, осенью того года из Судана вновь стали приходить письма. Она была искренне рада получать их, и одновременно обеспокоена, потому что в них, несмотря на отточенную сдержанность, нет-нет да и проскакивала фраза — обычное повторение какого-нибудь банального предложения, которое она сама когда-то произнесла и давно забыла, — по которой она не могла не заметить, что, вопреки своим молитвам, постоянно жила в его мыслях. В письмах присутствовал и дух оптимизма, будто писавший переселился в новый мир музыки и красок. Этни, так и не освободившись от преследующего её страха, что из-за неё испорчена вся жизнь одного мужчины, ни на шаг не отступила от твёрдого решения, что подобное не должно случиться со вторым. Когда письма Дарренса лежали перед ней, она не могла уклониться от нового, ставящего в тупик вопроса: как избежать роковой возможности? Есть два способа. Какой из них выбрать, чтобы исполнить своё решение? Она уже не была настолько уверена, как год назад, что его карьера для него — всё. Вопрос снова и снова приходил ей на ум, и с этим вопросом и с письмами она выходила на склон холма и, ломая голову, размышляла над ними, но так и не оказалась ни на дюйм ближе к ответу. И даже скрипка не помогла ей в этом смысле.

12. Дарренс оттачивает остроту ума

Майской ночью в Вади Халфе, рядом со столовой, на травянистом бугорке, возвышающемся над Нилом, курили трое офицеров. Ясный свет полной луны лишил даже больших звёзд их глянца, а маленькие и вовсе не были видны, и размытое тёмной краской небо изогнуло над их головами свой светящийся жемчугом свод. Трое офицеров, сидя в раскладных креслах, молча курили, а откуда-то с середины реки, с острова, доносилось протяжное кваканье лягушек.