— Как я уже сказала, отец говорил со мной перед тем, как приказал оставить его. Как ты думаешь, о ком он говорил?

Задавая вопрос, она смотрела прямо на Дарренса. Ни по её глазам, ни по ровному тону голоса он не прочёл ответа, однако дыхание его перехватила трепетная надежда.

— О ком? — воскликнул он и, с нетерпением ожидая ответа, сидя на стуле, подался вперёд.

— О мистере Фивершэме, — ответила она, и он совершенно внезапно отпрянул назад. Было очевидно, что не это имя он ожидал услышать. Перестав смотреть ей в глаза, он уставился вниз, на ковёр, так чтобы она не могла видеть его лицо.

— Мой отец всегда очень любил его, — мягко продолжала она, — и я хотела бы знать, имеешь ли ты какое-либо представление о том, где он сейчас и чем занимается.

Дарренс не ответил и не поднял головы. Он размышлял над тем, какое сильное влияние оказал Гарри Фивершэм на тех людей, которые когда-то хорошо знали его и привязались к нему. Человек, которому он причинил обиду, чьей дочери принёс столько страданий, помянул его добром на своём смертном одре! Дарренс думал об этом не без горечи, и боялся, что эту горечь выдадут как его лицо, так и голос. Но он был вынужден заговорить — на этом настаивала Этни.

— Ты не встречал его, нет? — спросила она.

Дарренс, прежде чем ответить, поднялся со своего места и подошёл к окну. Он заговорил, глядя на улицу, но, хотя и хотел таким образом скрыть выражение лица, приступ глубокого гнева всё же прозвучал в его словах, несмотря на усилия смягчить интонацию:

— Нет, — сказал он, — не встречал. — Он всё же обуздал раздражение и тщательно подбирал слова. — И не хочу этого! — выкрикнул он. — Он был мне другом, я знаю, но не могу припомнить теперь эту дружбу. Могу лишь думать, что если бы он был настоящим мужчиной, каковым мы считали его, то тебе не пришлось бы в ожидании, одной провести шесть часов в тёмном коридоре.

Повернувшись к середине комнаты, он оборвал вопросом:

— Ты вернёшься в Гленаллу?

— Да.

— Будешь жить там одна?

— Да.

На некоторое время воцарилось молчание. Затем Дарренс, обойдя вокруг, подошёл к спинке её стула:

— Ты говорила, что однажды расскажешь мне, почему была разорвана ваша помолвка.

— Но ты и сам знаешь, — ответила она, — то, что ты сказал у окна, говорит о том, что ты знаешь.

— Нет, не знаю. Твой отец проронил пару слов, когда я в последний раз разговаривал с ним. Он спросил, что нового слышно о Фивершэме. Но я ничего определённого не знаю и хотел бы, чтобы ты мне кое о чём рассказала.

Этни помотала головой и наклонилась вперёд, опершись локтями о колени.

— Не сейчас, — произнесла она, и за её словами вновь последовало молчание. Нарушил его Дарренс.

— Мне осталось провести в Халфе всего один год. После этого, я думаю, было бы мудро уехать из Египта. Я не жду, что в Судане в ближайшее время многое будет сделано. И вряд ли останусь там — в любом случае. Я имею в виду, даже если ты решишь жить одна в Гленалле.

Этни не сделала и попытки притвориться и не заметить намёка в его словах.

— Мы уже не дети, — сказала она, — у тебя вся жизнь впереди, и об этом стоит подумать. Нам следует быть благоразумными.

— Да, — с чувством произнёс Дарренс, — только благоразумие должно быть правильное.