Он упал навзничь, натянул на голову рубаху и лежал так, казавшийся посреди песка камнем, неровностью на огромной и пустынной поверхности земли. Закрыв глаза и с ними — видимый вокруг мир, он из-за тысяч морских и сухопутных миль призвал к себе Этни и вообразил её лицо. Некоторое время спустя он снова очутился в Донегале. Летняя ночь шептала через открытую из вестибюля дверь, и в соседнем зале танцевали под музыку гости. Он увидел, как три пёрышка, трепеща, опускаются на пол, и прочёл на лице Этни растущее беспокойство. Если ему удастся это, а после этого — нечто ещё более трудное, поджидающее — он уверен — впереди, то он, возможно, ещё увидит это лицо, но без всяких признаков беспокойства. А ещё в ушах его раздались очень значимые слова: “У меня нет сомнения, что ты и я ещё многое друг в друге познаем — потом.” Перед закатом он поднялся с земли и, направившись в город Бербер, миновал ворота.

11. Дарренс слышит новости о Фивершэме

Месяцем позже Дарренс приехал в Лондон и, придя в клуб, обнаружил, что там ждало его письмо от Этни. В нём говорилось, что она остановилась у миссис Адэр, и была бы рада, если бы он нашёл время заглянуть. На конверте и письме была чёрная кайма. Дарренс зашёл на Хилл Стрит на следующий день и застал Этни одну.

— Я не писала в Вади Халфу, — сразу начала объяснять она, — потому что подумала, что пока моё письмо дойдёт, ты уже будешь на пути к дому. Отец умер в конце мая.

— Я боялся, получив письмо, что именно это ты и сообщишь мне, — ответил он. — Я весьма сожалею. Тебе будет не хватать его.

— Так, что не передать словами, — сказала она спокойно, но с глубоким чувством. — Он умер рано утром. Я, пожалуй, расскажу, если ты не против выслушать.

И она поведала ему о характере смерти Дэрмода. Он скончался от простуды скорее случайно, нежели закономерно, и причиной послужило постепенное разложение, а не определённая болезнь.

Эту трогательную историю Этни должна была рассказать. Незадолго до смерти Дэрмод, казалось, вновь обрёл некоторую долю своего прежнего властного духа.

— Мы понимали, что он умирает, — сказала Этни, — и он это тоже понимал, и в семь часов вечера, после, — поколебавшись секунду, она продолжила, — после того, как совсем недолго поговорил со мной, он кликнул свою собаку. Та тотчас запрыгнула к нему на кровать, хотя его голос не поднялся выше шёпота, и подобравшись совсем близко и скуля, уткнулась мордой в его руку. Затем он попросил меня оставить его наедине с собакой и закрыть за собой дверь, а собака бы дала мне знать, когда открыть её снова. Я, повиновавшись, прождала за дверью до часу, пока внезапно не разнёсся по дому громкий вой.

Она замолчала на минуту. Эта пауза была единственным признаком её страданий, и когда она продолжила, то говорила совершенно просто, не притворяясь, что горюет:

— Собака по ту сторону двери устала ждать, а тем временем свет померк и наступила долгая ночь. Однако до конца было ещё далеко. Он и раньше не держал в своей комнате лампы. Кто-то представил бы себе его, лежащего по ту сторону этой тонкой двери очень тихо и безмолвно, на большой кровати с пологом, с обращённым в сторону гор лицом, освещённым светом луны. Кто-то представил бы себе комнату, погружённую в темноту, одни лишь очертания окон величественно вырисовываются, и собака лежит подле него, и никого другого вплоть до самой кончины. Кто-то представил бы себе так, но мне это сделать было довольно трудно.

Дарренс ничего в ответ не сказал — больше всего ей сейчас требовалось сочувствие, сопровождаемое полной тишиной. Он вообразил себе те шесть часов, проведённые в сумерках и тьме коридора, её, стоящую вплотную к двери и внимательно слушающую, и рукой ощущающую сильное биение сердца.