Дарренс приноровил походку под спотыкающуюся поступь старика, и они молча зашагали за полукаретой. Его угнетало не только разочарование в личном; мысли Этни он не смог прочесть, и по мере того, как его взгляд охватывал этот тихий уголок графства Донегал, сам он наполнялся великой печалью, думая о том, что вот так и вся её жизнь пройдёт в этом уединении, после чего останется лишь её могила под стеной церквушки, а память о ней пребудет лишь в редких белых домиках, разбросанных тут и там по поросшей вереском земле, да и то совсем недолго. Дарренса привела в чувство рука Дэрмода, сдавившая его локоть. Потускневшие глаза старика пытливо блестели, хотя говорил он, было похоже, с большим трудом.

— У Вас есть новости для меня? — спросил он, немного поколебавшись, — новости о Гарри Фивершэме? Я подумал, что спрошу Вас перед тем, как Вы уедете.

— Никаких, — сказал Дарренс.

— Прошу прощения, — с тоской ответил Дэрмод, — хотя нет повода извиняться. Он нанёс нам жестокий удар, полковник Дарренс, и мне следовало бы совершить не что иное, как проклясть его и изгнать из сердца вон. Жалкий и ничтожный трус — так называет его мой рассудок, но я всё же буду очень рад услышать о том, где он и что с ним. Вы ведь были ему другом — и Вы не знаете?

Вот так высказался Дэрмод Юстас о Гарри Фивершэме, и Дарренс, отметив тоску во взгляде и голосе старика, остро почувствовал угрызение совести, потому что позволил Этни заставить себя совсем забыть о своём друге. Вечерами, сидя на возвышавшейся над Нилом веранде в Вади Халфе, он размышлял над тайной исчезновения Гарри Фивершэма, складывая воедино ранее собранные по крупицам сведения о нём. “Жалким и ничтожным трусом” назвал Гарри Фивершэма Дэрмод, и Этни высказала достаточно, чтобы убедить его, что не банальная ссора, а нечто более тяжкое подорвало её доверие к этому человеку и положило конец их помолвке. Однако он не смог составить предположение об истинной причине, и единственным следствием его запутанных представлений стал рост самого настоящего гнева по отношению к этому человеку, бывшему когда-то его другом. Так прошла зима, в Судане наступил месяц май, а с ним и лето.

10. Колодцы Обак

В том самом месяце мае Дарренс стал всё чаще отрывать взгляд от Вади Халфы и нетерпеливо смотреть в сторону родных краёв, не ведая, однако, о том, что в противоположном направлении, в пятистах милях к югу от его приграничного города, по ту сторону огромной Нубийской пустыни и Каменного Брюха разворачивались по-настоящему важные для него события. Между Бербером и Суакином, на безлюдной тропе, среди зыбучих барханов прячутся Колодцы Обак. На востоке пояс деревьев отделяет эти дюны от гранитного плоскогорья, а в сторону запада пустыня тянется на пятьдесят восемь безводных миль до Махоби и Бербера на Ниле, пустыня такая ровная, что пучок травы по колено ростом покажется на расстоянии мили деревом, сулящим прохладу и полуденный отдых, а груда камней, не выше той, что обычно подвозится для ремонта дорог, — холмом значительной высоты. Именно в мае не бывает вокруг более безлюдного места, чем Колодцы Обак. С шести утра здесь невыносимым пеклом жжёт солнце, а по ночам пронизывающим холодом дуют ветры, произвольно играя с песком, выстраивая пирамиды высотой с дом и вновь разравнивая их, завывая при этом, словно в трубе, нанося покатые склоны и постоянно меняя облик местности. Одни лишь стервятники да песчаные куропатки безраздельно властвуют здесь. Словно ещё более опустошающие это место, белеющие тут и там верблюжьи останки свидетельствуют, что мимо Колодцев когда-то шли караваны и останавливались у них; а остатки дома, построенного из согнутых в обручи веток, говорят о том, что арабы, пасшие коз, однажды построили здесь своё обиталище.

И вот солнце поднялось и встало, и горячее небо придавило пустынную, окрашенную в медовый цвет часть земли; тишина нависла над ней, словно ночь над водой, и полный покой сделал её таинственной и непознанной.