И вновь он ответил:

— Тебе не нужно этого делать. Вади Халфа не единственное место, где военный сможет занять руки работой.

В голосе его прибавилось оптимизма, потому что он, внимательно улавливая каждое из проговариваемых ею слов, тут же вставлял его в словарь собственных желаний и в нём истолковывал его. Она не сказала, что все её мысли о нём были ограничены дружбой. Поэтому и не нужно в это верить. Женщины в своих речах сдержанны и ограничиваются намёками, во всяком случае лучшие из них. Мужчина, споря с ними, может распознать в их тонах несколько усиленную выразительность и выделить отдельные слова, но их полного значения всё равно не поймёт. Искусная учтивость украшает женское естество. Настроение у Дарренса было почти как у Бенедикта. “Тот, кем я дорожу”, “Я буду скучать по тебе” — в этих высказываниях могла содержаться двусмысленность. Когда она сказала, что ей необходимо быть уверенной, что у неё есть настоящие друзья — разве она не имела в виду, что ей нужно общение с ними? Однако этот спор показывал — и разве он не был достаточно проницателен, чтобы это заметить? — насколько глубоко он увяз в заблуждении. Ибо то, что эта девушка говорила, она обычно и подразумевала, и обычно ничего больше не имела в виду. Больше того, в данном случае она особенно тщательно взвешивала свои слова.

— Бесспорно, — сказала она, — какой-то военный сможет. Но сможет ли этот военный найти занятие, столь подходящее ему? Пожалуйста, дослушай меня до конца. Я была очень и очень рада услышать всё, что ты рассказал мне о своей службе, о походах. И обрадовалась ещё больше, видя то удовлетворение, с которым ты об этом рассказывал. Мне показалось, пока я слушала и наблюдала, что ты нашёл одно-единственное, но настоящее и прямое русло, по которому быстрой, гладкой и ровной рекой потечёт твоя жизнь. А ведь это удаётся немногим — совсем немногим! — И она, заломив себе руки, вскричала: — А теперь ты всё это испортишь!

Дарренс резко повернулся к ней лицом и, не став опровергать её, воскликнул страстным голосом:

— Я принадлежу тебе, Этни! Это и есть настоящее и прямое русло, и я, честное слово, верю, что ты станешь моей. Я, признаюсь, в какое-то время думал, что проведу всю свою жизнь там, на Востоке, и был этой мыслью доволен. Но я приучил себя к такому довольствованию, потому что полагал, что ты вышла замуж.

Этни едва заметно вздрогнула, и он осознал, что сказал это слишком громким голосом, так что в нём содержалось что-то, близкое к грубости.

— Я причинил тебе боль? — продолжал он, — прошу прощения. Однако позволь мне высказать всю правду. Я не могу позволить себе умолчать о чём-нибудь, и хочу, чтобы ты знала всё от начала и до конца. А теперь я говорю — я люблю тебя. Да. Но я мог бы сказать об этом пять лет назад, и это было бы такой же правдой. Пять лет минуло с тех пор, как твой отец арестовал меня на пароме, там, на Лоу Свилли, потому что я изволил поспешить в Леттеркенни, а не задерживаться у незнакомца. Пять лет с тех пор, как я впервые увидел тебя, впервые услышал язык твоей скрипки. Я вспоминаю, как ты сидела спиной ко мне, и свет сиял в твоих волосах, и я мог лишь видеть твои ресницы и румянец щёк. Помню взмах твоей руки… Милая моя, ты создана для меня! Ты моя, а я твой!

Она высвободилась, однако, из его расставленных рук.