— А не интересовался ли ты у Дарренса, с кем он разговаривал в ту ночь в Тевфикиехе?

— Интересовался, и это-то меня и озадачивает, — ответил Калдер. Он сидел спиной к Нилу и лицом — к стеклянным дверям столовой; Волтерс находился прямо напротив него. — Я не обнаружил признаков того, что он разговаривал с более чем одним человеком, и в то же время один человек, по всей вероятности, не мог быть тем посетителем, которого он ждал. Дарренс остановился перед кафе, в котором музыканты, каким-то образом забредшие в Тевфикиех, играли и пели, зарабатывая себе на ужин и ночлег. Один из них, грек, как мне было сказано, вышел на улицу и пошёл по кругу со шляпой. Дарренс бросил в шляпу соверен, тот повернулся поблагодарить его, и они недолго поговорили между собой, — дойдя до этого места, он поднял голову и, явно узнав кого-то, изменился в лице. Он положил руки на край стола, подался вперёд, а ноги отодвинул под стулом назад, будто приготовился пружиной подпрыгнуть вверх, но не подпрыгнул, а лицо из осенённого превратилось в смущённое. Он обвёл стол взглядом: полковник Доусон наливал себе какао, а майор Волтерс смотрел в свою тарелку. Здесь присутствовали также и другие офицеры гарнизона, но ни один из них не заметил ни его движений, ни внезапной перемены в лице. Калдер, откинувшись на спинку стула и уставившись через плечо майора вперёд, продолжил свой рассказ:

— Но я никогда не слышал, что Дарренс разговаривал с кем-то ещё. Все думают — кроме одного, который думает не так, — что он просто пошёл прогуляться до этой деревни и обратно, до Вади Халфы.

— Нам от этого не намного легче, — сказал майор.

— Это всё, что Вам известно? — спросил полковник.

— Нет, не всё, — медленно сказал Калдер. — Мне известно, например, что человек, о котором идёт речь, смотрит мне сейчас прямо в лицо.

Все сидящие за столом разом повернулись к столовой.

— Дарренс! — воскликнул полковник, вскакивая.

— Когда ты вернулся? — спросил майор.

Дарренс, в одежде, до сих пор покрытой дорожной пылью, с лицом, загорелым до цвета красного кирпича, стоял на пороге и самозабвенно вслушивался в голоса офицеров-сослуживцев. Может быть, кто-то и заметил, что Калдер не встал со стула и никак не поприветствовал своего друга, а продолжал сидеть и смотреть на него, оставаясь вопрошающим и ошеломлённым; но как только Дарренс спустился на три ступеньки к веранде, лицо Калдера тотчас приобрело беспокойное, понимающее выражение.

— Мы ждали тебя три недели назад, — сказал Доусон, выдвигая стул из-за стола там, где было пустое место.

— Задержки нельзя было избежать, — ответил Дарренс, усаживаясь на стул и подвигая его ближе.

— А как мой рассказ — объясняет это? — спросил Калдер.

— Нисколько. В тот вечер я ждал грека-музыканта, — со смехом объяснил он, — мне стало любопытно узнать, что за удар несчастной судьбы сподвиг его играть на кифаре в тевфикиехском кафе, зарабатывая себе на ночлег? Вот и всё, — и, уже тише, добавил, — вот и всё.

— Давай-ка не забывай о завтраке, — сказал Доусон, вставая, — ты что будешь?

Калдер едва заметно подался вперёд, остановив свой безмятежный взгляд на Дарренсе. Дарренс, обведя глазами стол, кликнул официанта:

— Мусса, принеси мне что-нибудь холодное, — сказал он, и официант опять скрылся в столовой. Калдер с лёгкой улыбкой кивнул головой, будто понял, что это препятствие оказалось довольно ловко преодолено.