— Как это случилось?

Дарренс закрыл лицо руками. Огромное самообладание, проявляемое им до сих пор, он был не в силах более поддерживать. Он не ответил и вообще не издал ни звука, а сидел и дрожал весь, с головы до пят.

— Как это случилось? — повторил Калдер, теперь шёпотом.

Дарренс ответил вопросом на вопрос:

— Как ты узнал?

— Ты стоял в дверях столовой, пытаясь различить голоса говорящих — чьи они и откуда. Когда я поднял голову и посмотрел на тебя, наши взгляды пересеклись, но в твоих глазах не было узнавания. Тогда я начал подозревать. Когда ты сошёл по ступенькам на веранду, я стал почти уверен. А когда ты, ничего не став есть, протянул через плечо руку, так чтобы Мусса благополучно поставил бренди с содовой тебе в ладонь, я узнал наверняка.

— Глупо было пытаться это скрывать, — сказал Дарренс. — Конечно, я всё это время понимал, что больше нескольких часов не смогу. Но даже эти несколько часов казались своего рода выигрышем.

— Так как же это случилось?

— Сильный ветер, — начал объяснять Дарренс, — сдул с меня шлем. Было восемь часов утра. Я не собирался в тот день сниматься со стоянки и стоял возле палатки в одной рубашке, так что и кителя с поднятым воротником, чтобы защитить затылок, на мне не было. Я был порядочный дурак, что побежал за шлемом. Ты, должно быть, сто раз такое видел: всякий раз, когда я наклонялся, чтобы поднять его, он отскакивал, а всякий раз, когда бежал за ним — останавливался и ждал, пока я его поймаю. К тому моменту, как я осознал, что делал, я уже пробежал четверть мили. Мне потом сказали, что я лежал плашмя, а в руке был зажат шлем. Как давно это случилось, я точно не знаю, потому что был болен некоторое время, и впоследствии было трудно сосчитать, равно как и невозможно отличить день от ночи.

Одним словом, Дарренс ослеп. Вот что он рассказал дальше. Он заставил сопровождающих отнести его обратно в Бербер и, испытывая естественное желание как можно дольше скрывать свой недуг, велел им молчать. Калдер, едва дослушав историю до конца, вскочил на ноги:

— Здесь есть врач, он умён и знает очень много, хоть и сириец. Я тайно приведу его сюда, и мы послушаем, что он скажет. Твоя слепота, возможно, лишь временна.

Сирийский доктор, однако, поджав губы и покачав головой, посоветовал немедленно отправляться в Каир, так как больного следовало показать специалисту. Он не решился высказать своё мнение, хотя, разумеется, надежда на излечение есть всегда.

— Травмы головы были когда-нибудь? — спросил он. — С коня никогда не падали? Ранения были?

— Нет, — сказал Дарренс.

Сириец был убеждён, что случай тяжёлый, и не скрывал этого. После того, как он удалился, оба некоторое время молчали. У Калдера было чувство, что любая попытка утешения была бы бесполезной сама по себе; больше того, она могла бы выдать его собственные опасения, что повреждение непоправимо, и только усугубить переживания товарища. Он повернулся к лежащим стопкой письмам и просмотрел их.

— Здесь есть два письма, Дарренс, — мягко сказал он, — и о чём в них говорится, ты, возможно, хотел бы услышать. Подписаны они женской рукой, на конвертах — ирландский штемпель. Мне вскрыть их?

— Нет! — вскричал Дарренс, встрепенувшись и хватая Калдера за руку, — ни в коем случае!

Калдер, однако, письма не положил. Ему, по некоторым личным причинам, не терпелось узнать об Этни Юстас больше, чем позволяла наружная сторона её писем.