Вади Халфа — это военная застава, а Тевфикиех — пограничный городок севернее её; их разделяет берег реки длиной в милю. Немногие из греков держат там склады и магазины, и на улицах, среди местных табачных лавок и харчевен, попадаются изредка кафе с некрасивыми и грязными фасадами; шумный городишко, где негры из страны Динка, давясь в толчее, пихают локтями феллахов из Дельты, а воздух пронизан множеством наречий; городок сотен людей, в котором уху европейца не достало бы одного чёткого признака толпы — стука каблуков. Люди там ходят по песку и в основном босиком. В редкие моменты вдруг стихает гул голосов и прекращаются пронзительные окрики, и тогда силуэты, мужские и женские, кажутся привидениями, перелетающими с места на место легко и бесшумно. И даже ночью, когда на улицах больше всего народу и гам стоит громче обычного, кажется, что над шумом нависает — её почти слышно — глубокая и гнетущая тишина, тишина восточной пустыни.

— Дарренс отправился в Тевфикиех в десять часов вечера, — сказал Калдер, — я приходил в его расположение в одиннадцать. Он не вернулся. Он собирался идти в восточную сторону в четыре утра, а у меня было к нему одно дельце, и я хотел поговорить с ним до его ухода, поэтому я подождал, пока он вернётся. Спустя примерно четверть часа он пришёл и, увидев меня, сразу сказал, чтобы я поторапливался, потому что к нему должны придти. Он говорил быстро, был неспокоен и, казалось, чем-то возбуждён. Он едва ли слушал то, что я имел сказать, и отвечал невпопад. Было совершенно очевидно, что он был тронут, глубоко тронут каким-то необыкновенным чувством, о природе которого я не смог догадаться. В какой-то миг мне показалось, что он определённо разгневан, но затем вдруг разрядился смехом, будто, вопреки самому себе, стал чему-то рад. Тем не менее он выпроводил меня, и я, пока выходил, услышал, как он приказал слуге отправляться спать, так как он хоть и ожидал посетителя, но собирался впустить этого посетителя сам.

— Вот как! — воскликнул Доусон, — и кто же был тот посетитель?

— Не знаю, — ответил Калдер, — одно я знаю точно: когда слуга Дарренса пошёл в четыре утра напоминать ему о поездке, то обнаружил, что Дарренс по-прежнему сидел на веранде, а не в своей квартире, будто всё ещё ждал гостя. Тот так и не пришёл.

— И Дарренс не оставил никакого сообщения?

— Нет. Я сам проснулся до того, как он ушёл. По-моему, он, озадаченный и обеспокоенный, собирался всё-таки рассказать мне о том, что случилось. Я до сих пор думаю, что у него в голове это было, но решиться он не смог. Потому что даже после того, как он сел в седло и его верблюд поднялся с земли, он обернулся и посмотрел на меня, но подумал, что не стоит говорить — или стоит промолчать, не знаю. Так или иначе, он не заговорил, а, ударив верблюда палкой в бок, прошествовал мимо почты и выехал в пустыню, и голова его была опущена на грудь. Мне кажется, он угодил в капкан. Кто мог быть тот посетитель, с которым он встречался на улице Тевфикиеха, и который должен был вот так тайно прибыть в Вади Халфу? Что за дело у него было к Дарренсу? Очевидно одно — дело важное и опасное. И он не явился, чтобы его выполнить. Было ли всё это приманкой, к разгадке которой у нас нет ключа? Я, как и полковник Доусон, выражаю опасения.

После того, как он закончил, наступила тишина, которую первым нарушил майор Волтерс. Он не спорил, а просто ещё раз продемонстрировал неизменную бодрость духа.

— Не думаю, что на Дарренса напали, — сказал он, вставая с шезлонга.

— Я знаю, что делать, — сказал полковник, — я вышлю утром мощную поисковую бригаду.

На следующее утро, пока они завтракали на веранде, он сразу принялся перечислять вооружение для отряда, который намеревался отправить на поиски.