— Есть чай, какао, кофе, — предложил он, — давай, Дарренс, угощайся.

— Благодарю, — ответил Дарренс, — я вижу. Но, думается мне, попрошу-ка я Муссу принести мне бренди с содовой. — И опять Калдер кивнул головой.

Дарренс, управляясь с завтраком и запивая бренди с содовой, рассказывал о подробностях своего похода. Он проехал дальше на восток, чем намеревался, пока не нашёл мирно живущих в своих горах арабов Абабдех, которые не были склонны проявлять преданность Египту и не платили Мохаммеду Ахмеду никакой дани. Погода стояла хорошая, горных козлов и антилоп бегало предостаточно, и в целом Дарренс имел повод быть довольным поездкой. Но Калдер, который сидел, не сводя с него глаз, не верил ни единому его слову. Офицеры разошлись по местам службы; Калдер же оставался сзади, ожидая, пока Дарренс соизволит закончить. Однако тот, похоже, и не собирался заканчивать. Он ковырял свой завтрак, пока не расправился с ним, затем отодвинул тарелки и сидел, продолжая болтать. Его расспросам о том, что происходило в Вади Халфе за последние восемь недель, не было конца, как не было и предела восторгу по поводу похода, из которого он только что возвратился. Наконец он с необыкновенной внезапностью остановился и с подозрением обратился к своему товарищу:

— Что-то тебе легко живётся этим утром.

— А мне не нужно нагонять восьминедельное отставание по письмам, как Вам, полковник, — смеясь, ответил Калдер и увидел, что лицо Дарренса омрачилось, а лоб наморщился.

— И правда, — сказал он, помолчав, — о письмах я забыл. — Он встал из-за стола, поднялся по ступенькам и зашёл в столовую.

Калдер, тотчас вскочив, проследил за движениями Дарренса. Тот подошёл к гвоздю, вбитому в стену рядом со стеклянными дверями на уровне головы, снял с гвоздя ключ от своего кабинета, пересёк зал и вышел через дальнюю дверь. Он оставил ту дверь открытой, и Калдер мог видеть, как он прошёл по дорожке между кустами, миновал садик перед столовой, отодвинул засов на воротах и через песчаный пустырь направился к своей конторе. Как только он исчез, Калдер сел снова и, поставив локти на стол, оперся подбородком на руки. Он был обеспокоен. Он был Дарренсу другом; он единственный в Вади Халфе пользовался доверием Дарренса и знал, что в конторе его дожидались кое-какие письма, написанные женским почерком. Он был глубоко встревожен. Дарренс постарел за эти восемь недель. Вокруг рта образовались глубокие морщины, бывшие едва наметившимися чёрточками тогда, когда он отправлялся из Халфы; и волосы его обесцветила не только пыль пустыни. И весёлость его была притворной. Усевшись за стол, он напустил на себя вид человека, пребывающего в хорошем расположении духа. Калдер раскурил трубку и ещё долго сидел за пустым столом.

Затем, захватив свой тропический шлем, он направился через песчаный участок к конторе Дарренса. Он поднял засов бесшумно; бесшумно же открыл дверь и заглянул внутрь. Дарренс сидел за рабочим столом, склонив голову и обхватив её руками, а подле него лежали нераскрытые письма. Калдер, шагнув в кабинет, с шумом захлопнул за собой дверь. Дарренс, встрепенувшись, тотчас же повернулся к нему лицом.

— Ну? — произнёс он.

— У меня документ, полковник, требующий Вашей подписи, — сказал Калдер. — Это разрешение на перестройку казарм С. Помните?

— Очень хорошо. Оставьте, я просмотрю и верну его Вам, подписанный, к обеду. Дайте-ка сюда!

И он протянул Калдеру руку. Калдер вынул изо рта трубку и, стоя на виду у Дарренса, нарочито медленно вложил её в его ладонь. Тот не отдёргивал руку до тех пор, пока горячая чашка не обожгла её. Трубка, упав на пол, разбилась, и оба какое-то время ничего не говорили.