— Ну, хватит об этом, — сказал Калдер, — давай я прочитаю тебе остальные письма.

Он читал их, не обращая, однако, особого внимания на содержание. Разум его был занят теми двумя письмами от Этни Юстас; он размышлял, не скрывалось ли между строк более глубокое чувство, чем дружба. Ведь девушки очень часто отказывают мужчинам по причине самых разных своих капризов и причуд, не имеющих совершенно никакого смысла, а впоследствии переживают и жалеют об этом, и очень часто хотят вернуть этих мужчин обратно.

— Я должен ответить на письма из Ирландии, — сказал Дарренс, когда Калдер закончил, — остальные подождут.

Калдер, придерживая лист бумаги на столе, подсказывал Дарренсу, пока тот прыгающими буквами писал в блокноте, то и дело выходя на промокашку; он сообщал Этни о том, что солнечный удар лишил его зрения. Калдер, взяв это письмо, отправился с ним в госпиталь и спросил там сирийского доктора. Тот скоро появился, и они вдвоём вышли в тень деревьев, росших перед зданием.

— Скажите мне правду, — попросил Калдер.

Доктор прищурил глаза за очками.

— Я думаю, у него поражён зрительный нерв, — ответил он.

— Выходит, нет никакой надежды?

— Если мой диагноз верный — нет.

Калдер, не переставая, вертел в руках письмо, будто не мог решить, что же с ним делать.

— А солнечный удар может поразить зрительный нерв? — наконец спросил он.

— Обычный солнечный удар? Нет, — ответил врач, — но он вполне может быть следствием, а причину следует искать глубже.

Калдер резко остановился, в глазах его застыл ужас:

— Вы имеете в виду — в мозгах?

— Да.

Они прошли ещё несколько шагов. В голове Калдера был ещё один вопрос, только для того, чтобы его произнести, ему потребовалось преодолеть некоторые затруднения, а когда он всё же выговорил, то замер в тревожном ожидании.

— Значит, беда ещё не вся. Дальше будет — либо смерть, либо… — он не смог заставить себя закончить высказывание. Однако доктор успокоил его:

— Нет, этого не последует.

Калдер пошёл в столовую, где заказал себе бренди с содовой. Он был встревожен и озабочен бедой Дарренса больше, чем если бы такой удар обрушился на него самого. Положив письмо, содержащее сообщение об отречении, на стол, он размышлял над ним и с трудом сдерживался, чтобы не разорвать его пополам. Он всё же понимал, что оно должно быть отправлено, что вред, который оно нанесёт, будет лишь временным, но, тем не менее, едва ли смог бы себя заставить опустить его в почтовый ящик. С каждой минутой он осознавал всё яснее, что означала для Дарренса слепота. Для него, человека невыдающихся умственных способностей, в чём он сам первый признался, вечного наследника чужих краёв — насколько большее значение это имело для него, чем для обычных людей! Калдер задал себе вопрос — поймёт ли это так же ясно та девушка? В то утро на веранде в Вади Халфе было очень тихо. Солнце сверкало, отражаясь от пустыни и реки; листва кустов замерла в полном безветрии. Калдер отхлёбывал бренди с содовой, и мало-помалу этот вопрос переместился в его уме на первый план. Поймёт ли женщина, которая там, в Ирландии? Он поднялся со стула, так как услышал в столовой голос полковника Доусона, и, взяв письмо, направился к почте.