— Нет, — сказала она, — не будут две жизни испорчены из-за меня, — и повернулась к миссис Адэр.

— А ты вполне уверена, Этни, — сказала миссис Адэр, — что эти две жизни не будут ещё более наверняка испорчены вот таким твоим путём — путём женитьбы? Не думаешь ли ты, что ты вдруг начнёшь, вопреки своей воле, чувствовать, что полковник Дарренс мешает тебе, чем-то обременяет тебя? И разве не возможно то, что и он тоже вдруг это почувствует? Желала бы я знать, ох, желала бы!

— Нет, — произнесла Этни решительно, — я этого не почувствую, и он не должен.

Две жизни, согласно миссис Адэр, принадлежали не Дарренсу и Гарри Фивершэму, а Дарренсу и Этни. В этом она ошибалась; но Этни на этот счёт и не спорила, она была даже рада тому, что её подруга заблуждалась, и дала ей возможность продолжать думать в неверном направлении.

Этни, возобновив наблюдение из окна, гадала о будущем. Никогда не потеряет она бдительности, никто не застигнет её врасплох. Задача, несомненно, трудная, и не удивительно, что в те минуты ожидания её страх перед возможной неудачей усилился. Однако ради конечной цели пытаться стоило вполне, и она сосредоточилась на этом. Дарренс потерял всё, что делало его жизнь стоящей того, чтобы жить, в тот момент, когда ослеп, — всё кроме одного. “Что бы я делал, если бы стал калекой? — сказал он Гарри Фивершэму тем утром, когда они в последний раз катались вместе верхом в Роу. — Умный человек, возможно, с этим смирился бы. Но что бы я делал, если бы вынужден был просидеть в кресле до скончания дней?” Этни этих слов не слышала, но и без них достаточно хорошо понимала этого человека. Будучи от рождения наследником чужих краёв, он это своё наследство потерял. Те явления и события, восхищавшие его — долгие путешествия, незнакомые лица чужих стран, костры, словно искорки красного света в чёрной и пустой тиши, сон под усеянным яркими звёздами небом, холодный ветер ночной пустыни, труд во благо правительства — всё это он потерял. И только она осталась у него, одна-единственная, и она это отлично знала, и останется до тех пор, пока он верит, что он ей нужен. Она настолько увлеклась своими мыслями, что не заметила, как экипаж, которого она ждала, подкатил к крыльцу и остановился, и внимание её вновь обратилось к происходящему на улице лишь тогда, когда слуга Дарренса зазвонил в колокольчик.

— Он приехал! — встрепенувшись, произнесла она.

Дарренс и в самом деле был не особенно проницательным. Он никогда не был пытлив. Друзей он воспринимал такими, какими находил их, не рассматривая ни под каким микроскопом. И в любое другое время было бы легко усыпить в нём подозрения, подумала Этни, начни он вдруг таковые проявлять. А теперь это сделать легче, чем когда-либо. Нет никаких поводов для опасений. Так она убеждала себя, но, несмотря на собственные доводы, она скорее собралась с духом, чем бросилась приветствовать своего обручённого.

Когда Дарренс вошёл, миссис Адэр выскользнула из комнаты, чтобы оставить Этни с ним наедине. Она ещё некоторое время оставалась неподвижной, не меняя положения, приготовившись испытать потрясение при виде произошедших в нём перемен. Однако она была удивлена — именно те перемены, которых она ожидала, были заметны разве что по их отсутствию. Лицо его, бесспорно, было измождено, волосы поседели, но в нём не было и следа от беспомощности или неуверенности, а именно этого, ради него же самого, она больше всего боялась. Он прошёл по комнате так, будто его глаза видели; его память, казалось, точно подсказывала ему, где стоял каждый предмет мебели.