|
Таким образом, письмо Дарренса было отправлено. Оно, должно быть, где-то в Средиземноморье пересеклось с письмом Этни, которое Дарренс получил в Каире полмесяца спустя. Калдер, получивший отпуск, чтобы из Вади Халфы поехать туда вместе с другом, зачитал его ему. Этни писала, что в течение последних месяцев много думала над тем, что он говорил, когда был в Гленалле и в Лондоне. Кроме того, она прочла его письма и поняла, что в его мыслях о ней не произошло никаких изменений, и не произойдёт в дальнейшем. Таким образом, она вернулась к своему старому доводу, что она, дескать, женитьбой причинит ему лишь вред, но выйдет за него замуж по его возвращении в Англию.
— Что за горькая доля, — сказал Дарренс, когда Калдер закончил читать письмо, — то, чего я всегда хотел, появилось тогда, когда воспользоваться им я уже не могу. — Думаю, тебе будет очень трудно отказаться этим воспользоваться, — сказал Калдер. — Я не знаю мисс Юстас, но осмелюсь предположить, судя по её письмам, которые я тебе прочитал. Не думаю, что эта женщина однажды скажет “да”, а потом, из-за того, что для тебя настали скверные времена, скажет “нет”, или же позволит тебе сказать ей “нет”. Моя точка зрения такова — раз она любит тебя, а ты её, то ты чуть ли не оскорбляешь её тем, что считаешь, будто она может не выйти за тебя и при этом остаться счастливой. Дарренс стал размышлять над этой стороной вопроса. Калдер, вполне возможно, прав. Но выйти замуж за слепого! Может быть, такое и бывает, при условии, если обе стороны влюблены друг в друга, и письмо от Этни доказывало — а разве нет? — что с обеих сторон любовь была. Кроме того, некоторые мелкие выгоды, вероятно, сделали бы её жертвоприношение менее тягостным. Она по-прежнему могла жить в своей стране и ходить по собственному дому, потому что “Леннон Хаус” можно было отстроить заново, а долги за поместья оплатить. — Кроме того, — сказал Калдер, — всегда остаётся возможность излечения. — Нет такой возможности, — сказал Дарренс с решимостью, заставившей его товарища вздрогнуть, — и ты это знаешь так же, как и я. — И добавил со смехом: — И не нужно так виновато вздрагивать. Я ни слова не подслушал из твоих разговоров обо мне. — Тогда что же, чёрт возьми, заставляет тебя думать, что у тебя нет шансов? — Голоса тех докторов, которыми они обнадёживали меня. Словесно — именно словесно — они советовали посетить специалистов в Европе и не отчаиваться, но голоса выдавали в их словах ложь. Это нельзя увидеть, но услышать можно всегда. Калдер задумчиво посмотрел на своего друга. Это был не единственный случай за последнее время, когда Дарренс удивлял друзей необычайной проницательностью. Калдер неловко взглянул на письмо, которое всё ещё держал в руке. — Когда было написано это письмо? — вдруг спросил Дарренс и сразу, следом за этим вопросом, задал другой: — А почему ты подпрыгнул? Калдер, рассмеявшись, поспешил объясниться: — Ну, я как раз смотрел на письмо в тот момент, когда ты спросил и вопросом словно в точку попал, так что мне и с трудом поверилось, что ты не видишь того, что я делаю. Оно было написано пятнадцатого мая. — Значит, именно в тот день, когда я слепым вернулся в Вади Халфу, — сказал Дарренс. Калдер сидел на своём стуле, не шевелясь. Он с тревогой уставился на товарища, и по его застывшей позе могло показаться, что он боялся чего-то. — Какое странное совпадение, — сказал Дарренс сквозь беззаботный смех, и Калдер интуитивно почувствовал, что Дарренс весьма напряжённо прислушивается к его движениям — не расслабит ли он позы, не вздохнёт ли с облегчением. |
