Этни, отступив в сторону, отвернулась к окну. Она растерялась и продолжала молчать, не зная, какими словами приветствовать его, а он улыбнулся и подошёл прямо к ней.

— Этни, — произнёс он.

— Выходит, это неправда! — воскликнула она, — ты выздоровел!

Уверенность его движений вынудили её произнести эти слова.

— Это абсолютная правда, и я не выздоровел, — ответил он, — но ты шевельнулась у окна, и так я узнал, что ты там.

— Но как ты догадался? Ведь я не шумела.

— Окно же открыто. Шум с улицы вдруг стал громче, и я понял, что кто-то, стоящий у окна, отодвинулся в сторону. Я предположил, что это — ты.

Их слова, возможно, были не те, которые чаще всего используются при приветствии помолвленной парой в момент первой, после долгой разлуки, встречи, но они служили препятствием смущению. Этни уклонилась от всякого формального выражения сожаления, понимая, что в нём нет необходимости, да и Дарренс не имел желания это слышать. Во многих отношениях они понимали друг друга достаточно хорошо, чтобы воспринять только то, что сказано. После нескольких фраз они обменялись рукопожатием, и Этни перешла в середину комнаты.

— Я угощу тебя чаем, — сказала она, — а потом поговорим.

— Да, мы ведь должны побеседовать, не так ли? — ответил Дарренс серьёзно, однако вскоре, сняв с себя маску серьёзности, он подробно и смешно рассказал о своём пути домой, нашёл даже повод посмеяться над собственной беспомощностью в первые дни после того, как ослеп, и все мрачные предчувствия Этни уже сошли было на нет — в самом деле, почти совсем исчезли из её мыслей, когда что-то в его осанке вдруг вернуло их.

— Я написал тебе из Вади Халфы, — сказал он, — только не знаю, смогла ли ты прочесть то письмо.

— Очень даже хорошо смогла, — сказала Этни.

— У меня есть друг, который держал для меня листок и подсказывал, на нём я пишу или на промокашке от блокнота, — смеясь, продолжал он, — это Калдер, из сапёров; хотя ты его не знаешь.

Сорвавшаяся с языка фамилия проскочила как бы вскользь, но потрясла Этни тем, что он уже расставил для неё капкан. Странное спокойствие его лица говорило о том, что он с предельной напряжённостью вслушивался, не вздрогнет ли она, не издаст ли какое-нибудь краткое восклицание, которое выдаст её, если она что-то знает о Калдере из сапёров. Неужели он подозревает, спрашивала она себя, неужели знает о телеграмме? Думает ли, что её письмо было послано из жалости? Она посмотрела в лицо Дарренсу, но на нём не было ничего, кроме настороженности. Раньше, год назад, она по его глазам совершенно точно узнала бы, как бы крепко он ни стискивал зубы, удерживая за ними язык.

— Я смогла прочесть письмо без затруднений, — тихо сказала она, — его ты так или иначе написал бы. Но я ещё до того написала тебе и, конечно же, твои плохие новости в сущности ничего не меняют. Из изложенного мной я не беру назад ни единого слова.

Дарренс сидел, обхватив руками колени и чуть подавшись вперёд, а Этни опять пребывала в растерянности. Она не могла ни по его манере, ни по лицу сказать, принял ли он её ответ или же хочет о чём-то спросить; и вновь она поняла, что год назад, когда он обладал зрением, у неё не было бы сомнений.

— Да, уж я тебя знаю. Ты ничего не взяла бы назад, — наконец сказал он, — но вот моя точка зрения.

Этни с опаской взглянула на него.

— Какая же? — произнесла она, стараясь говорить с безразличием в голосе, — поделись-ка со мной.