|
Те немногие упоминания Дарренса о ней в редкие моменты несвойственной ему доверительности лишь освежили в памяти Калдера её имя и уверили, что его друг был бы очень рад изменить ситуацию, если бы только мог. Он посмотрел на Дарренса. Этому человеку были настолько прочно привиты сила и энергия, что сам солнечный загар казался скорее его неотъемлемой чертой, нежели качеством, волей случая приобретённым в краю, где он теперь жил; этот человек приехал в дикие, неустроенные места земного шара с радостью счастливца, вступающего в права наследства; ему эти необитаемые пространства стали домом родным, пусть и не было здесь огороженных полей, наезженных дорог и тёплых очагов. И Калдер осознал, какая страшная беда постигла его товарища. Вот почему он с таким нетерпением стремился побольше узнать о девушке, славшей Дарренсу письма из Донегала, и по этим письмам, словно по зеркалу с её отражением, составить некоторое суждение о её характере. Ведь если она его бросит, что ещё останется у его, Калдера, друга?
— Я всё-таки думаю, что ты хотел бы услышать их содержание, — настаивал он, — ты ведь отсутствовал целых восемь недель. Внезапно его оборвал хохот. — Знаешь, о чём я подумал в тот момент, когда останавливал тебя? — спросил Дарренс. — О том, что и сам прочёл бы письма после того, как ты уйдёшь. Требуется время, чтобы привыкнуть к собственной слепоте, после того, как твои глаза прослужили тебе верой и правдой всю жизнь. — Его голос теперь почти не дрожал. — Ты должен помочь мне ответить на них, Калдер. Прочти их, прошу тебя, прочти. Калдер, разорвав конверты, прочёл все письма и остался удовлетворён. В них самыми простыми словами описывались обычные дела и события, происходящие в её горной деревушке графства Донегал, однако сквозь обыденность повествования проблёскивала всё же девичья натура. Она явно любила родную округу и всех её обитателей, и была способна увидеть во всём происходящем как смешное, так и печальное. Кроме прочего, в них выражались и тёплые, дружеские чувства по отношению к Дарренсу, и не столько в предложениях, сколько в самом духе писем. Было очевидно, что она очень живо интересовалась всем тем, чем он занимался, что она в некотором роде взирала на его карьеру как на нечто, частью чего обладала сама, пусть даже это была лишь дружеская доля. И когда Калдер закончил, он опять взглянул на Дарренса, и теперь на его лице отобразилось облегчение. И Дарренс, казалось, успокоился. — В конце концов, мне есть за что быть благодарным, — воскликнул он. — Подумать только! А что, если бы я был помолвлен с ней? Она никогда не позволила бы мне разорвать помолвку, даже после того, как я ослеп. Какое избавление! — Избавление? — в ответ воскликнул Калдер. — Ты не понимаешь. А я знал человека, который ослеп, хорошего парня к тому же; я знал его до того — обрати внимание — до того! Но год спустя! Ты не смог бы узнать его. Он превратился в такое придирчивое, самовлюблённое и себялюбящее существо, какое только можно себе представить. Для меня это не удивительно, я едва ли вижу, как он смог бы этого избежать, и не виню его. Но жене-то легче от такой жизни не стало бы! Достаточно того уже, что беспомощный муж не в состоянии перейти дорогу, не вцепившись за твой локоть. А если он, впридачу ко всему, ещё и эгоистичное животное, сыплющее вопросами, завидующее её способности идти куда хочется, любопытствующее о каждом, с кем она разговаривает, — тогда что? Бог мой, как я рад тому, что эта девушка меня отвергла! Я очень ей за это благодарен! — Она тебя отвергла? — спросил Калдер, и в его лице и голосе не осталось больше спокойствия. — Дважды, — сказал Дарренс, — какое избавление! Видишь ли, Калдер, я стану большей обузой, чем тот человек, о котором я тебе рассказал. |
