– А знаешь, больше всего я скучаю именно по этому. По совместным вечерам. По тому, как мы под бокал вина переваривали события дня.

– В таких мелочах и есть вся соль. Так ведь?

– Да. – Он смаргивает слезы, и Элин делает вид, будто не заметила, как брат отвернулся, чтобы утереть их. – Ну ладно, – говорит он с нарочитой легкостью, – мне надо в туалет. Присмотришь за пастой?

– Конечно.

Помешивая соус, Элин выглядывает наружу. Здесь темнеет очень рано, со дна долины быстро поднимаются тени, окутывая все вокруг туманной пеленой.

Соус начинает плеваться, забрызгивая стенки сковородки, и Элин убавляет огонь. Снова выглядывая наружу, она замечает мерцающий вдали огонек.

Не переставая мешать соус, она продолжает наблюдать, предположив, что кто-то идет, пока огонек не высвечивает ближайший к ним «Эйрстрим». Этого она никак не ожидала.

С участившимся пульсом Элин прищуривается и наклоняется вперед.

Разве Айзек не говорил, что до конца недели здесь больше никого не будет?

– Черт…

Ее ладонь обжигают брызги соуса.

Сняв сковородку с огня, она сует руку под холодную воду, пока боль не ослабевает. Когда Элин в очередной раз выглядывает в окно, свет перестает мерцать, и трейлер снова превращается в темную оболочку.

Элин пытается выбросить увиденное из головы. Наверняка это какой-то турист. Его налобный фонарик подсветил трейлер внутри. Но пока на ее ладонь льется холодная вода, Элин вспоминает Лию в лесу и трель мобильного телефона в тишине.

– Что случилось? – выдергивает ее из размышлений Айзек.

– Обожглась соусом. – Она передвигает руку прямо под струю. – Сама виновата. Отвлеклась. Мне почудилось, что в соседнем трейлере мелькнул свет.

Айзек выглядывает в окно, почти уткнувшись в стекло носом.

– Я ничего не вижу.

– Да, наверное, какие-то туристы проходили мимо.

Элин чувствует на себе взгляд Айзека.

– Слушай, не хочу показаться навязчивым, но я обратил внимание, что с тех пор как мы приехали, ты какая-то дерганая. – Он медлит. – Это связано с сообщениями?

– С тем, о котором я рассказывала, в больнице. С фотографией. Как будто кто-то дал мне понять, что тоже там. Может подобраться ко мне вплотную. С тех пор я… – она делает паузу, силясь подобрать слова, – постоянно начеку. Стоит кому-то войти вместе со мной в лифт или столкнуться в супермаркете, и у меня вскипает мозг. Я сразу думаю, что это он.

Даже сейчас Элин страшно – сердце колотится, а в груди чувствуется тяжесть.

– Ужасно, когда приходится пройти через такое.

– Да. Без Уилла было бы совсем тяжко.

Айзек берет дуршлаг и сливает воду с пасты, а потом достает из буфета глубокие тарелки.

– Так у вас с Уиллом… все кончено?

Элин колеблется. Она и сама много раз задавала себе этот вопрос.

– Никогда не говори «никогда», но пока что, скорее всего, так.

– И тебя это устраивает?

– Временами нет, но в целом, наверное, это к лучшему. Я чувствую себя… свободнее, что ли. Не стараюсь быть той, кем он желал меня видеть. Когда мы познакомились, у нас имелись определенные роли, а потом все изменилось, баланс нарушился, и все пошло наперекосяк.

Разложив пасту по тарелкам, Айзек с любопытством смотрит на Элин.

– Роли?

– Да. Я была жертвой, а Уилл защитником. Моими костылями.

Элин вспыхивает от смущения, понимая, как это звучит. Она проявляла слабость.

– А теперь тебе придется искать силы в себе самой.

Она кивает.

– И я пытаюсь, хотя иногда чувствую себя очень уязвимой. Когда ты сам по себе, вынужден видеть себя настоящего, а это тяжело.