«До свадьбы остается всего четыре дня», – повторяю я себе как мантру.

Правда, сейчас, со всеми этими мыслями в голове, четыре дня кажутся бесконечно долгим сроком.

Мысли в голове.

В этой фразе есть что-то знакомое, отец что-то подобное говорил маме.

«Опять ей втемяшились в голову эти мысли».

И тут же всплывает воспоминание о том вечере, когда в дом пришел полицейский после их очередной ссоры. Серьезной ссоры, которая впоследствии обернулась для мамы мигренью – ее излюбленное оправдание для того, чтобы следующий день провести в постели.

Помню, как полицейский приоткрыл дверь и просунул голову в образовавшуюся щель. Его голос звучал мягко и настойчиво. А я гадала, что стряслось.

Отец слушал, кивал, слегка склонив голову набок, а потом серьезным тоном заявил: «Мы просто поспорили. Моей жене опять втемяшились в голову эти мысли. Уверен, вы знаете, как это бывает. Когда она впадает в такое состояние, приходится ее успокаивать, но иногда ситуация накаляется».

Помню, как стояла у отца за спиной, пристально вглядываясь в лицо полицейского, и силилась глазами показать ему, чтобы зашел поговорить с мамой.

Ведь в таком случае он услышал бы другую историю. Историю, в которой отец возмутился, что она дала ему грязную тарелку, потом заставил встать на колени и по-собачьи вылизать тарелку дочиста, а сам называл ее мерзкой тварью. Мерзкой тварью, которая ничего не может сделать как надо.

Но у меня ничего не вышло. Полицейский не понял, что я пытаюсь ему внушить, и, выслушав отца, сказал что-то вроде «ну ладно, тогда я пойду», а прощаясь, улыбнулся мне, но в его глазах плескалась грусть.

Стряхнув это воспоминание, я готовлюсь ко сну.

Засыпаю не сразу, ворочаюсь и ворочаюсь, кажется, в течение нескольких часов. Не знаю, сколько времени я проспала, но открываю глаза, когда фургон трясется от сильного порыва ветра. Дребезжат окна и двери.

Когда ветер стихает, я каменею. Потому что слышу едва различимый металлический звон – кто-то трогает дверную ручку.

Вуди скулит.

Включив ночник, я сажусь, и каркас кровати громко скрипит от резкого движения. Но не успеваю я свесить ноги, как замечаю движение у противоположного окна. По мере того как зрение адаптируется, фигура в темноте становится все более отчетливой.

Лицо. Кто-то стоит снаружи и заглядывает в трейлер.

Я замираю. Скулеж Вуди звучит пронзительнее.

Включенная лампа отражается в оконном стекле, и я не могу различить лицо, но разум пытается заполнить пробелы.

Не может такого быть. Не может быть.

Я закрываю глаза и мысленно считаю до двадцати.

А когда снова открываю, лица уже нет.

Пусть ветер и утих, фургон как будто движется. Я цепляюсь за одеяло, за Вуди, словно нахожусь на корабле в штормящем море и цепляюсь за поручни.

Мысли в голове мелькают так быстро, что я не могу их ухватить.

Я делаю глубокий медленный вдох. Он не помогает. Мозг как будто мне не принадлежит, я балансирую на краю чего-то опасного.

Я больше не выдержу. Уж точно не в одиночку. Мне нужна помощь. Если не Пенна, то чья-нибудь еще.

По мере того как замедляется пульс, я вспоминаю спокойный голос и добрые глаза человека, который предложил свою помощь.

Я беру телефон и ищу номер.

Элин Уорнер.

Быстро набираю сообщение.

Я: Я могу завтра вам позвонить? Мне нужен ваш совет.

60

 Элин

Национальный парк,

Португалия, октябрь 2021 года

Элин потерянно смотрит на Стида. Голова идет кругом. Тяжесть его слов ударяет по груди, вышибив весь воздух.

Это был он.

Те странные, жутковатые сообщения, которые ставили ее в тупик и заставляли сомневаться в себе, исходили от него.