Ришар Валанс не ошибся: епископ был на работе и согласился принять его в своем кабинете. Пожимая руку Лоренцо Вителли, Валанс улыбнулся ему. Валанс мало кому улыбался, но этот рослый священник ему нравился. В голове у него пронеслась мысль, что, если бы он был молод и у него было бы неспокойно на душе, он, возможно, захотел бы, чтобы такой человек помог ему. Валанс смотрел, как епископ снова усаживается за письменный стол. Его движения были медлительны, а в манерах отсутствовала та профессиональная вкрадчивость, которая иногда встречается у юристов, врачей и священников и которая может оказаться скорее отталкивающей, нежели умиротворяющей. Его тело не слилось воедино с сутаной, и на него было приятно смотреть. Значит, вот он какой, друг детства и юности Лауры Делорм, в замужестве Валюбер.

‑ Меня предупредили о том, что вы прибыли в Рим с миссией особого рода, ‑ начал Лоренцо Вителли. ‑ Зная, какое положение занимает Анри ‑ вернее, его брат, ‑ я ожидал чего‑то подобного. Полагаю, Эдуар Валюбер хочет во что бы то ни стало замять дело?

‑ Могли бы сказать точнее: замять любой ценой. Под угрозой его министерский портфель, а заодно и репутация всего кабинета.

‑ Вы уже наверняка знаете об этом больше меня. Не будет ли с моей стороны нескромностью, если я спрошу, как дела у Клавдия Валюбера?

‑ Он временно освобожден из‑под стражи, но с обязательством являться в полицию по первому требованию и не покидать Рима.

‑ Как все трое держались на допросах?

‑ Понятия не имею. Вы за них волнуетесь?

Епископ помолчал несколько секунд.

‑ Верно, ‑ произнес он наконец, медленно поворачиваясь лицом к Валансу. ‑ Возможно, вы этого не поймете, но получилось так, что эти трое мне не безразличны. И я волнуюсь, потому что они совершенно непредсказуемы. Могут вдруг выкинуть что угодно. И полиция, разумеется, будет от этого не в восторге. Но скажите, чего, в сущности, вы ждете от меня?

‑ Расскажите мне о них. Инспектор Руджери находит странным, что такой человек, как вы, оказывает им покровительство.

Лоренцо Вителли улыбнулся:

‑ А вы?

‑ А я ничего не могу сказать.

‑ Они занятные. Особенно все вместе. У них своего рода тройственный союз, в смысл которого хочется вникнуть. К Клавдию, ‑ продолжал он, вставая, ‑ привязаться труднее, чем к остальным. Два года назад, когда Анри, можно сказать, поручил мне сына, я смотрел на него с предубеждением. Меня раздражала внезапно вспыхивающая в нем агрессивность. Потом я разглядел его получше и оценил по достоинству. Когда его лихорадочное возбуждение утихает, он становится на редкость обаятельным. При первой встрече он производит на вас неприятное впечатление, но постепенно вы распознаёте в нем искреннее, трогательное существо. Вы понимаете? Отношения с отцом у него были непростые. Узнав, что Анри приезжает в Рим, он два дня не находил себе места. В полиции вам, вероятно, уже сказали, что Клавдий наделал здесь шуму. Однако ему не по силам причинить кому‑либо зло, и в каком‑то смысле я жалею об этом. Когда я взял Клавдия, то в придачу к нему волей‑неволей должен был взять еще две посылки, прибывшие в его багаже, ‑ Тиберия и Нерона, или Лескаля и Лармье, если вам так больше нравится. Нерон ‑ аморальный, неуравновешенный тип, способный на необъяснимые, шокирующие поступки. Признаюсь, мне даже доставляло удовольствие наблюдать за тем, как он живет, хотя, по совести, не следовало бы. Тиберий, бесспорно, самый одаренный из троих. У него выдающийся ум, и ему я помогаю в учебе больше, чем остальным, хотя он‑то как раз нуждается в этом меньше. Все это должно было бы сделать его неприятным, а получается наоборот. Он излучает такую невозмутимую, царственную невинность, какую я редко встречал в своей жизни. Но надо видеть их втроем. Только так они предстают во всем блеске. Что вы думаете об этой характеристике?

‑ Достаточно лестная.

‑ У меня есть оправдание.