С величайшим усилием Трэйс ухитрился чуть повернуть голову влево одновременно пожав руку, которая едва заметно касалась его руки. Амира сидела рядом с ним, но только на дюйм или два ниже – это дало Трэйсу основания предположить, что он сидит в инвалидном кресле посреди прохода.

Супруги англичане оглянулась на него (может, он что то невнятно пробормотал?), заметили, что глаза его открыты, кивнули ему, а потом очень медленно переглянулись и улыбнулись Амире. В ответ она тоже нервно улыбнулась им, вяло поднесла палец к губам.

– Т с с с! Е м у н е л ь з я в о л н о в а т ь с я!

Трэйс увидел впереди у самой кабины маленького самолета широкую багровую шею Деккера, складками спадающую на воротник рубашки. Толстяк был чем то занят и ничего не заметил. Он смотрел прямо вперед, возможно изучая очертания Родоса, уже появившегося вдали.

Затем Амира склонилась к Трэйсу (он даже испугался, поскольку из за странно искаженного зрения ее лицо внезапно стало разбухать, и вскоре стало огромным), чтобы прошептать:

– Ч ар ли! П о х о ж е у т е б я в ы с о к а я с о п р о т и в л я е м о с т ь. И с к л ю ч и т е л ь н а я т о л е р а н т н о с т ь. Э т о з д о р о в о! Т ы в п о р я д к е?

Он сначала утвердительно сжал ей руку один, а затем два раза подряд.

Никогда в жизни ему не было так плохо. К горлу подступала желчь, и это ощущение из за замедленности его реакций было особенно неприятным.

Амира заметила, как он вдруг судорожно сглотнул, а на лбу выступили капли пота. Одним словом, она тут же вытащила откуда то коричневый бумажный пакет. А после этого Трэйсу пришлось пережить настоящий кошмар тошноты и рвоты.

Когда наконец все кончилось, он закрыл глаза, позволил голове бессильно откинуться назад, а затем почувствовал легчайшее прикосновение – это Амира вытирала ему рот и щеки, по которым медленно катились слезы.

Естественные слезы, вызванные противоестественным возмущением желудка, вынудившим его из последних сил открывать рот. Но Амира не знала, что у его слез была и другая причина. Об этом знал только сам Трэйс.

Поскольку они были слезами отчаяния, быстро нараставшей ненависти и презрения. Чуть позже, выплакавшийся и слишком слабый, чтобы сопротивляться, Трэйс снова погрузился в сон…

… Но на сей раз, позволяя темноте снова сомкнуться вокруг себя, он отчаянно пытался вспомнить последовательность незнакомых слов, услышанных им в старинном греческом монастыре… слова, которые громко произносил вслух Сол Гоковски – заклинание со второй Хоразинской плиты, изгонявшее темные силы.

Как бы события ни развивались дальше, и независимо от того, правду говорила Амира, или нет, уверяя, что положение не столь безвыходное, Трэйс решил, что отныне будет готов ко всему. И он вовсе не собирается сдаваться без борьбы…

Потом был Родос… Вечером Трэйс проснулся (интересно, сколько времени прошло с того пробуждения в самолете? Тот же это день, а может, прошла уже целая неделя?) в саду под виноградными лозами и долго глядел на отливавшее золотом в свете вечернего солнца море и уже появившиеся звезды. Воспользовавшись тем, что он предоставлен самому себе, Трэйс попытался превозмочь паралич и снова начать шевелить руками и ногами – но при этом случайно задел ногой тормоз своего кресла.