– Ах, – вздохнула я, потому что в выемке в его центре хранились две барабанные палочки.

Она достала палочки, постучала по мембране рукой и протянула их мне. Хотя первый удар по барабану сделала ее рука, бабушка не лишила меня удовольствия отбить по нему палочками первую задорную дробь.

Барра-бам, барра-бам, барра-барра-барра, БАМ!

– Ах, – закатила глаза бабушка, – новый Бетховен!

– Что надо сказать бабуле? – с гордостью спросила мами.

– Барра-барра-барра-барра-барра! БУМ! БУМ! БУМ! БУМ!

– Йойо! – воскликнула моя мать, и я резко перестала барабанить, поэтому ее окрик прозвучал слишком громко во внезапно затихшей комнате: – ХВАТИТ!

– Лаура! – сказала бабушка, сердито взглянув на дочь. – Зачем ты кричишь на ребенка?

– Мамита, – вежливо сказала я, – спасибо.

– Спасибо на хлеб не намажешь, – отрезала моя мать.

– Большое спасибо, – подмаслила я, а потом выдала апокалиптическую, апоплексическую, благовестную дробь, заставившую мамиту запрокинуть голову и рассмеяться своим громким девичьим смехом.

Моя мать заткнула пальцами уши, подобно Гансу, заткнувшему течь в дамбе; из ее уст готовился хлынуть бурный поток упреков, но я сдерживала его своей барабанной дробью, хотя потом она все равно вырвала у меня из рук палочки и сказала, что оставит их у себя, пока я не стану достаточно сознательной, чтобы играть на барабане как взрослая. Я забыла все свои обещания исправить характер – которые давала до того, как мне подарили барабан, – и разрыдалась. Я хотела получить палочки обратно. Я хотела получить палочки обратно. Вмешалась мамита, и палочки были возвращены в выемку барабана, а из меня было выдавлено очередное обещание, что я не буду играть на барабане в доме, а всегда буду выходить во двор.

Бабушка притянула меня к себе. Когда-то она, по словам мами, была самой красивой женщиной в стране. Мы называли ее мамитой, «маленькой матерью», потому что она была ниже мами и у нее были нежное девичье лицо, большие выразительные карие глаза и собранные в пучок седые волосы, иногда косичкой падавшие ей на спину. Она выглядела как девушка, поседевшая от страшного испуга.

– Это барабан из волшебного магазина, – сказала она мне в утешение.

– Правда? – невзначай проговорила моя мать, которой хотелось снова присоединиться к разговору. – Где ты его взяла?

– В «Шварце», – ответила мамита и пообещала, что скоро – очень скоро, если я буду хорошо себя вести, не сведу мать с ума своим битьем в барабан, начну допивать свое молоко до дна и чистить зубы вверх-вниз, а не поперек, не увлекусь такими вещами, как губные помады и духи, и не стану притворяться, разгуливая по дому в облаке парижской вони с видом je-ne-sais-pas, будто я не знаю, что стряслось с маленьким флакончиком с галстуком-бабочкой, – она, моя любимая бабушка, заберет меня с Острова в Соединенные Штаты на самолете и покажет «Шварц» и снег.