Дочери приходили к ней по вечерам, когда думали, что у нее найдется минутка с ними поговорить: у них были неприятности в школе или они хотели упросить отца отпустить их в город, в торговый центр или в кино – средь бела дня, мами! Лаура выпроваживала их из своей комнаты.

– Девочки, ваша проблема в том… – Проблема сводилась к тому, что они хотели стать американками, а их отец – и поначалу мать – не желал об этом слышать. – Вы, девочки, сведете меня с ума! – грозилась она, если они продолжали ее донимать. – Когда я попаду в Бельвю, вы горько пожалеете!

Во время их споров она говорила на английском, который представлял собой мешанину из перепутанных идиом и пословиц, свидетельствовавших о ее, как она выражалась, «желторотости».

Если муж настаивал, чтобы она говорила с девочками по-испански, чтобы они не забыли родной язык, она безапелляционно возражала:

– Когда ты в Риме, поступай как римляне.

Языкастая Йойо, ставшая парламентером сестер, твердо отстаивала свои позиции в родительской спальне.

– Мами, мы больше не пойдем в эту школу!

– Придется. – Глаза Лауры округлялись от беспокойства. – В этой стране не ходить в школу противозаконно. Вы хотите, чтобы нас вышвырнули?

– А вы хотите, чтобы нас убили? Сегодня эти дети бросались камнями!

– Палки и камни не ломают кости, – нараспев произносила она. Тем не менее Йойо видела по ее лицу, что с таким же успехом один из камней, которыми дети бросались в ее дочерей, мог полететь в ее сторону. Но она всегда притворялась, что во всем виноваты они сами. – Не сомневаюсь, что вы их задирали. Когда двое ссорятся, то под собой бревна не замечают.

– Вот уж огромное тебе спасибо, мама! – Йойо пулей вылетала из родительской комнаты в свою спальню.

Дочери никогда не называли ее мамой, за исключением случаев, когда хотели, чтобы она чувствовала себя виноватой перед ними в этой стране. Она была довольно хорошей матерью – хлопотала вокруг них, распекала и давала советы, – но ужасной, совершенно безнадежной подругой.

Она возвращалась к карандашу и блокноту, строчила, цокала, вырывала листы и, в конце концов сдавшись, раскрывала «Нью-Йорк таймс». Впрочем, иногда по вечерам, если ее осеняла хорошая идея, она, раскрасневшись, врывалась в комнату Йойо с блокнотом в руке и торопливо стучала в дверь, которую только что распахнула.

– Милая, что я тебе сейчас покажу!

В это время, когда с домашней работой было покончено, а сестры все еще смотрели в подвале телевизор, Йойо оставалась наедине с собой. Выключив верхний свет – настольная лампа трогательно освещала только бумагу, а остальная комната была погружена в теплую, мягкую, нерукотворную темноту, – она склонялась над своим маленьким столом и втайне писала стихотворения на своем новом языке.