Папи вызвался ее проводить.

– Мне и самому не мешало бы воспользоваться мужской комнатой.

Миссис Фэннинг тоже встала и заметила, что не прочь немного облегчиться. Доктор Фэннинг кинул на нее предостерегающий взгляд, почти такой же, которым Сэнди одарила мать.

Втроем они прошли в заднюю часть ресторана, куда их направил метрдотель, и спустились по узкой лестнице с тусклыми маленькими светильниками, висящими под сводами. В плохо освещенном подвале миссис Фэннинг прищурилась, рассматривая надписи на двух дверях.

– Damas? Caballeros?

Сэнди сдержала порыв поправить ее американское произношение.

– Эй, Карлос, придется тебе побыть моим переводчиком, а то как бы я не оказалась не в той комнате рядом с тобой! – Миссис Фэннинг игриво повращала бедрами, как если бы пыталась удержать хулахуп.

Папи опустил взгляд на свои ноги. Сэнди давно заметила, что в присутствии американских женщин ему становилось не по себе. Он округлял плечи и вел себя чопорно-обходительно, как слуга.

– Сэнди тебя проводит, – сказал он, поставив дочь между собой и миссис Фэннинг, которую рассмешило его смущение. – Иди же, моя сладкая.

Сэнди придержала перед американской леди дверь с табличкой DAMAS. Поворачиваясь, чтобы последовать за ней, миссис Фэннинг наклонилась к отцу Сэнди и провела губами по его губам.

Сэнди не знала, стоять ли ей как истукан или шмыгнуть внутрь и оставить этот неловкий момент за захлопнувшейся дверью. Как и ее отец, она опустила взгляд на свои ноги и подождала, пока хихикающая дама пройдет мимо. Даже в тускло освещенной комнате Сэнди видела, что краска залила лицо отца.

Сэнди и миссис Фэннинг оказались в симпатичной маленькой комнате с кушеткой, лампами и стопкой душистых полотенец. Сэнди увидела в смежной комнате кабинки, юркнула в одну из них и опорожнила мочевой пузырь. Испытав облегчение, она ощутила всю шокирующую тяжесть того, чему только что стала свидетельницей. Ее отца поцеловала замужняя американка!

Выйдя из своей кабинки, она услышала, что миссис Фэннинг еще не закончила. Она быстро подтянула свои дурацкие колготки, ополоснула руки под краном и начала было вытирать их о платье, но вспомнила о полотенцах. Взяв одно из стопки, она вытерла руки и обмахнула лицо, как делала мами, когда пудрилась пуховкой. Взглянув на себя в зеркало, она с удивлением обнаружила, что оттуда на нее смотрит хорошенькая девушка. Эта девушка с мягкими голубыми глазами и светлой кожей – внешностью, которая на каждом семейном сборище обсуждалась вплоть до прапрабабушки из Швеции, – могла сойти за американку. Она подняла челку: ее лицо было изящным, как у балерины. Осознание этого пришло к ней как-то обезличенно, словно суждение, высказанное кем-то другим, каким-то важным американцем вроде доктора Фэннинга: она хорошенькая. Конечно, ей и раньше делали комплименты, но, поскольку они всегда предназначались всем сестрам сразу, Сэнди думала, что это обычная любезность, которую друзья родителей обычно говорят их дочерям, также как о сыновьях они сказали бы: «Они такие большие» или «Они такие умные». Красота не позволит ей вернуться туда, откуда она приехала. Красота понятна на всех языках.