– Какая ты у меня молодец, – с восхищением сказал Рома и чмокнул ее в щеку.

– Олеся, – ровным голосом произнес Егор, – на сегодняшнем этапе вы оказались лучшей. Вот ваш заслуженный приз. Скажите, что вы с ним сделаете?

«Сожру одна, – хотелось сказать Олесе. – Никому не дам даже косточки!»

Столпившиеся вокруг участники проекта смотрели на индейку с животным голодом диких павианов, только что глаза не светились. Олеся поняла, что отказ будет стоить ей дорого, и потому милостиво улыбнулась.

– Конечно же, я разделю ее со своим племенем.

– Это благородно, – кивнул Егор, а Рома, стиснувший ее плечо, тихо сказал:

– Ну и дура.

Выигранная в честной борьбе и поделенная между соплеменниками индейка не улучшила отношения к Олесе, хотя отлично пропеченную птицу смолотили минуты за две, давясь и облизывая жирные пальцы. Олесе, как победительнице, досталась ножка и изрядный кус белого мяса. Вторую ножку урвал Рома, громко и безрезультатно требуя добавки.

Пока соплеменники ели, в адрес Олеси летели только дифирамбы, закончившиеся вместе с едой. А следом за ними пришла настороженность и подозрительные взгляды. До сего момента никто не воспринимал ее всерьез. Да и как? Маленькая, худенькая, безынициативная, скрывающаяся за спиной властного и жесткого Романа. И тут, плетясь в арьергарде, с легкостью обскакала взрослых сильных мужиков. После ее победы Рома раздулся от гордости и достаточно недвусмысленно стал намекать, что власть в племени, как в деревне Малиновке, скоро вновь переменится, чем вызвал среди робинзонов скрытую агрессию. Стоило Роме и Олесе подойти к шушукающимся соплеменникам, они замолкали, как захваченные врасплох партизаны, делали многозначительные лица и расходились с независимым видом.

– Красные приходят – красные грабят, белые приходят – белые грабят, – равнодушно сказала в пространство Рита Овсова в ответ на Ромкину тираду. Несмотря на то, что певица вроде бы ни к кому не обращалась, смысл поняли все.

– Если она доживет до объединения племен, надо будет ее слить, – прошептал Рома. Олеся кивнула и мрачно подумала: при таком отношении не факт, что их самих не сольют. Но эта мысль так и не закрепилась на подкорке, усыпленная сытным ужином и мыслью, что теперь все будет хорошо.

Вечером Рома, выпросив у Черского разрешение, вновь уволок ее в Хижину стонов, хотя по идее, это она, как королева амазонок, должна была выбирать мужчину. Но в данный момент она не имела ничего против. Любвеобильный Роман был предсказуем в своей жесткости, и вполне понятен. Его тяжеловесной прямолинейности не хватало гибкости, маневренности.

В хижине, где специально для парочек были созданы относительно люксовые условия, они завалились на подстилку и первые пару минут лениво обнимались, слишком усталые даже для секса. Олеся даже подумала, что остров напоминает тюрьму. Даже для уединения надо спрашивать разрешения у надзирателя. В хижине Ромка оставался прежним, отчего сразу становилось понятно: наличие камер никак не влияет на его характер, а вот Олеся продолжала играть в ранимую девочку, не способную на поступок.

– Слушай, – произнес Рома полушепотом, – а ты думала, что будет потом?

Олеся сделала вид, что не поняла, хотя подобные мысли посещали ее частенько.

– Когда – потом?

– Ну, потом. После проекта. Я думаю в Москве остаться. Москва, – мечтательно протянул он, закинув обе руки за лысую голову, – город ба альших возможностей. Правда?

– Правда, – подтвердила Олеся. – Если бы я не уехала, наверняка стала бы… ну, не знаю… Парикмахером, или, может, пошла бы учиться в какой нибудь техникум, железнодорожный, например.