На экране замелькали лица: солянка известных актеров и обычных людей, а потом на экране появилось знакомое лицо.

– Меня зовут Олеся Перкина, и я – актриса, – произнесла Олеся, и застенчиво улыбнулась. Замелькали какие то эпизоды из сериала. Пряников стиснул кулаки.

– Актриса, – фыркнула Катя. – Из погорелого театра.

– Ну, шалава, я тебе устрою! – угрожающе произнес Андрей. – Будет тебе остров, остров Невезения, весь покрытый зеленью, абсолютно весь…

– Да да, – рассмеялась Катя. – Видно в понедельник их мама родила! Вот смеху то будет, когда все узнают…

– Угу, – мрачно сказал Андрей. – Обхохочешься!

Ожидая сигнала, Олеся сосредоточенно смотрела вперед злым взглядом, желая соперникам провалиться к дьяволу.

Племя Черепахи вдруг неожиданно вырвалось вперед, кстати, благодаря Ромке, победившему в двух состязаниях подряд, и теперь силы уравнялись. Ящерица потеряла двух самых сильных игроков, и новое испытание могло изменить положение дел. Ромка получил тотем и немедленно заважничал, тем же вечером утащив Олесю в Хижину стонов, а она, признаться не очень сопротивлялась. Краем сознания она удивлялась, как быстро с людей, попадающих в экстремальные условия, слетает шелуха благовоспитанности, манер и хорошего воспитания, уступая место алчности, подлости и первобытной жажде выжить. Бывшая «Мисс Москва» флиртовала с обычным шофером за десяток мелких крабов. Знаменитый певец подворовывал у соседей разные крохи. Солидный адвокат пресмыкался перед двадцатилетним юнцом за выловленную рыбину… И такие случаи происходили каждый день. Самым актуальным анекдотом, ежедневно рассказываемым у костра, был об умнике, захватившем с собой на необитаемый остров резиновую женщину.

– … и через два дня у него были и нож, и книга, и лодка, – уныло заканчивал рассказчик, а племя так же уныло смеялось.

Олеся смеялась вместе со всеми, хотя веселья не ощущала. Спустя неделю своего пребывания на острове, она без особых усилий стала снимать шорты, не расстегивая пуговицу. Очень хотелось посмотреться в зеркало, но даже без него она знала, что похудела просто ужасающе, и искренне не понимала, как Ромка находит в ней, обгоревшей на солнце, с вечно красным носом, что то привлекательное. От сосущего голода, поселившегося в ней, казалось, уже навеки, Олеся потеряла сон, и по вечерам, словно мало было ежедневных испытаний, плавала в заливе до изнеможения, чтобы потом забраться под бочок к Ромке и забыться.

– Ты во сне разговариваешь, – сказал он утром, с удовольствием потягиваясь, как сытый кот.

– Я? – удивилась Олеся.

– Ну, не я же. Полночи несла какую то ахинею.

Она похолодела, но потом, небрежным жестом проведя по его бритой голове, делано рассмеялась.

– Надо же, что голодуха с человеком делает. Никогда не разговаривала во сне. И что я говорила?

– Не знаю, бурагозила чего то невнятное, да еще руками махала.

– А что ты мне отвечал?

Роман рассмеялся и, воспользовавшись отсутствием соседей и невнимательностью операторов, опрокинул ее на спину и забрался сверху.

– Уйди, уйди, – хохотала Олеся. – У тебя изо рта воняет.

– Можно подумать, у тебя не воняет… Давай по быстренькому? А? По детски?

Учуяв возню в палатке, туда бодрой трусцой рванул оператор, и Роману пришлось оторваться от Олеси с гримасой неудовольствия. Провожая ее к выходу, он звонко шлепнул по ее попке влажной от пота ладонью.

Она бы могла рассказать, что ей снились столы, уходящие в бесконечность, накрытые белоснежными скатертями, заставленные едой: громадные ломти мяса, хлеб, торты и умилительная кучка икры на слишком большом блюде.