«Небось опять стихи пишет, – подумала Олеся и горестно вздохнула. – Как пить дать ночью будет куролесить. Упекут дурака в психушку, к гадалке не ходи!»

Соседа она знала плохо, вежливо здоровалась, предпочитая не вдаваться в долгие деспуты. Однажды они застряли в лифте, и целых двадцать минут вдохновленный дядя Вова душил ее стихами собственного сочинения. Стихи были, в общем то, неплохими, но осознать это Олеся смогла только когда в тесной, душной кабинке загорелся свет, дверцы распахнулись, и она вывалилась в спасительный подъездный полумрак. Олесе казалось, что еще пять минут, и он достанет из кармана нож и перережет ей горло. Пятясь от дяди Володи, она блеяла, «как все интересно, замечательно, но давайте когда нибудь потом», и только за дверью, заперев ее на все засовы, перевела дух.

– Чертей гоняет, – вздыхала хозяйка квартиры, укутанная в пуховую шаль. – Ты, дочка, к нему близко не подходи, мало ли чего. Он же контуженный на всю голову.

– Как это? – не поняла Олеся.

– Да так. Шел с работы, ему по башке и тюкнули. Вот с тех пор он странный. Так и мается один на свою пенсию, водку глушит, да стихи слагает. И так у него складно выходит, диву даешься. И ведь раньше ничего такого не замечали за ним. Воно как бывает. Кому то хулиганье последний ум выбьет, а этого вишь как удачно долбанули. И жив остался, и поэт теперь. Одно плохо: несчастный он человек. Жена ушла, дети бросили. Никому мы в горести не нужны.

– Ужасы какие, – осторожно сказала Олеся, не испытывая особой жалости. Чего жалеть то? Человек совершенно посторонний.

– Ужасы, – поддакнула хозяйка. – Мои вон тоже, разлетелись, бросили мать. Звонят только раз в месяц. Ждут, когда помру, квартиру освобожу… Как жить, дочка? Как жить? Тут может последние численки остались, хочется, чтоб свои рядом были, руку подали, чтоб умирать не так страшно было. А где их взять?

Олеся промолчала.

После того случая, дядя Вова несколько раз подходил к Олесе во дворе, пытался продекламировать новое творение, но она трусливо удирала. Иногда по вечерам с верхнего этажа доносился утробный вой, в котором чувствовалась некая ритмичность. Отчаявшись найти родственную душу, непризнанный гений выходил в подъезд и горланил песни на собственные стихи. Соседи облаивали поэта, но на всякий случай дверей не открывали. И только однажды Олеся слышала, как кто то отчаянно матерясь, гонит дядю Володю вниз, и вроде бы даже чем то колотит. Сосед хрипло кричал от боли и страха, звал на помощь, но Олеся побоялась выйти. Судя по тому, что не хлопнула ни одна дверь – не она одна.

Подумать только, еще пару месяцев назад новая работа казалась ей чем то пугающим и отвратительным. По сравнению с московскими жутиками, которые подстерегали прохожих на каждом углу, это были просто мультики! Нет, нет, скорее бы вон отсюда, найти квартиру поприличнее, без алкашей и сумасшедших.

Самое любопытное, что она теперь могла себе это позволить, но все медлила, тянула, потому что после стольких запретов, жесткой экономии, дешевых тряпок с рынка, Олеся вдруг ощутила, что за неделю зарабатывает столько, сколько не видели ее родители за полгода.

Лихие деньги упали прямо с неба и она, не задумываясь, бросилась тратить их. Купила кучу вещей, поскольку неумолимая осень заставляла основательно утепляться, приобрела дорогой мобильный (куда без него?), оставила огромную сумму в ювелирном, не задумываясь, заказывала в ресторанах самые дорогие блюда, купила шикарный телевизор и стереосистему…

А потом деньги кончились.