– Ты слышал, Гибсон? Оказывается, ты опасен, – прошептал Гарри.

Дэниел покачал головой, наблюдая, как Викери ведет группу врачей к другому пациенту в конце палаты.

– Как думаешь, нам следует идти за ними? – спросил Гарри.

– Если я отстану, Викери сочтет это неподчинением и добьется моего увольнения.

– Ну, тогда двигай. – И Гарри кивнул в угол, где приверженцы Викери снова деловито что-то записывали. – Ты же не хочешь пропустить очередную блестящую цитату из Гиппократа. И не забудь ее записать.

Глава 10

После напряженного дня, проведенного за размачиванием присохших бинтов и подсушиванием мокнущих ран (опасения, что придется работать с гноем, сбылись), Дэниел с чашкой чая сбежал во внутренний двор больницы. Это было слабое, но приятное противоядие от обиды, давившей на плечи, и стойких запахов больничной палаты. Он медленно прихлебывал чай, наблюдая, как худой, словно жердь, санитар забрасывает в огромный кипящий котел грязное белье, стараясь держаться подальше, чтоб не обжечься. Для октября действительно стоял очень теплый день, и присматривать за костром было жарко. Дэниел сунул правую руку в карман жилета, нащупывая часы и гадая, сколько осталось до ужина.

Большой палец наткнулся на острый как бритва край бумаги, и кожу пронзила острая боль. Обжигающий чай выплеснулся на левую ногу. Выругавшись, Дэниел поставил чашку и потряс правой рукой, но легче не стало. Подушечка большого пальца оказалась рассечена. Разрез был практически невидим, и кровь почти не текла, но чертова мелкая ранка болела сильнее, чем ошпаренная нога, и Дэниел внимательно ее осмотрел, слегка паникуя: каждый год их больница из-за таких вот мелких порезов теряет не одного врача. Потом Гибсон сунул большой палец в горячий чай, после чего тщательно вытер носовым платком, как наверняка поступил бы и его наставник. Ну вот, чай пропал, брюки испорчены, а работа с иглой в ближайшие несколько дней равна самоубийству.

Дэниел снова полез в карман, на сей раз с осторожностью, достал письмо, причинившее ему боль, и, прежде чем вскрывать, разгладил на колене. Ответить надо, иначе Мэй перестанет писать.

– Так и думал, что найду тебя здесь.

Дэниел оторвался от тщательно выписанного карандашом нарочито традиционного приветствия Мэй – возможно, девушка хотела подразнить его, чопорно называя доктором Гибсоном, – и увидел Гарри. Тот уселся на низкую деревянную скамейку и прислонился спиной к нагретой солнцем стене.

– Плохие новости? – поинтересовался Тримбл.

Дэниел изобразил на лице улыбку.

– Ничуть. Просто бумагой порезался. – И он показал пострадавший палец.

Гарри поморщился.

– Ужасное место для ранки. Глубокая?

– Я ее чаем пришпарил.

– Быстро соображаешь, – похвалил Гарри и лукаво прищурился: – А письмо от той спесивой девчонки?

Два года проучившись вместе с Дэниелом в парижской медицинской школе, Гарри, конечно же, знал имя Мэй, но настойчиво называл ее именно так.

– Мы помолвлены, Гарри. И если ты собираешься сидеть за столом на нашей свадьбе, я бы посоветовал тебе сменить тон. – Хотя родные Мэй, как и его семья, были озадачены решением Дэниела учиться дальше, невеста не порвала с ним, заявив, что не против подождать еще год. Ей едва исполнился двадцать один, а с приданым и хорошеньким личиком она могла позволить себе роскошь никуда не торопиться.

– Да я просто посочувствовать пришел. Не по поводу спесивой девчонки, – Гарри рассмеялся за них обоих, – а по поводу этого чертова Викери.