– Так ведь уходом за пациентами, как я понимаю, дело совсем не ограничивается, мисс Биди. – Гибсон блеснул темными глазами, ясными и сосредоточенными.

Нора протяжно вдохнула и медленно выпустила воздух сквозь зубы.

– Я не могу забыть то, что знаю. Неужели мне надо позволять людям страдать только для того, чтобы доказать собственную невиновность?

Дэниел сцепил пальцы домиком, прищурившись в раздумье, от которого по лбу у него разбежались морщинки.

– Я не знаю ответа на этот вопрос.

Его честность причинила Норе острую боль. Девушка неосознанно дотронулась до занывшего вдруг виска.

– Но вы же не выдадите нас? – На самом деле значение имело только это.

– Боюсь, что-то все-таки случится, хотя виноват в этом буду не я. Храни нас Господь.

Дэниел еще раз оглядел ее, и Нора поняла, что он видит перед собой всего лишь измученную тяжелой болезнью сироту, которую подобрали и принесли в дом. Она покраснела и опустила голову к книге.

Гибсон встал с дивана.

– Если вы намерены читать дальше, вам нужно больше света, – заметил он.

– Схожу за свечой. – Девушка отложила книгу.

– Не нужно. Пусть санитар принесет.

Когда свечу принесли, доктор Гибсон молча поставил ее на стол рядом с Норой. Девушка подняла бровь, но он лишь коротко кивнул и ушел.

Прежде чем вернуться к тезисам доктора Лангенбека, Нора долго смотрела на пламя.

* * *

Сайлас Викери, обводя взглядом склонивших головы врачей, неожиданно зацепился за Дэниела, сидевшего прямо. Глаза у преподавателя тут же стали пронзительно-колючими, и Гибсон, глянув на остальных и увидев, как все яростно строчат карандашами, понял, что изобличен. Его-то руки с тетрадью и карандашом неподвижно лежали на коленях. От случая к случаю Дэниел черкал всякую бессмыслицу, надеясь не нарваться на едкое замечание Викери.

Наступила долгая пауза, карандаши перестали скрипеть, все замерли.

– Как я и говорил, – продолжил лектор, и Дэниел выдохнул с облегчением, – первоначальный отек уменьшился после того, как жидкость откачали, но за ним последовал вторичный отек, пропитывающий мышцу, от которого не избавиться путем простого прокола. Такой исход неизбежен, если у больного слабая конституция. Больному делали кровопускание и держали на диете из разбавленного вина и вареной овсянки.

– Чуть не попался, – прошептал Гарри Тримбл и, толкнув Гибсона под локоть, поспешно застрочил карандашом по странице. – С этим преподом ухо нужно держать востро.

Дэниел ответил торопливой улыбкой, не желая даже открывать рот. Викери легко распознавал пренебрежение в любом человеке, а особенно в тех, кто был связан с Хорасом Крофтом. Викери проводил утренние занятия с обходом каждую пятницу, и они быстро стали для Дэниела пыткой.

Всякий раз, когда Крофт публиковал статью, Викери очередную лекцию посвящал очернительству противника. Этим утром в больнице воняло сильнее обычного, и Дэниел все чаще подносил к лицу надушенный носовой платок. Он долго терпел неумолчное бормотание Викери насчет безграмотной теории, будто отеки усиливаются ввиду избытка жидкости и требуют кровопускания, но все-таки не сдержался.

– На прошлой неделе доктор Крофт опубликовал статью, где указал, что пациентам, которым постоянно делают кровопускание, а пить не дают, становится хуже, а не лучше.

Викери так сильно сжал губы, что его толстые щеки задрожали – зловещий знак. Дэниел, вероятно, только что заработал несколько дней общения с оспенными больными, которым требовалось обрабатывать гнойные пустулы.

– Есть люди, – начал Викери тихим голосом, отходя от кровати пациента, и зашагал к центру палаты, отчего врачам пришлось поспешить за ним, – которые считают, будто их догадки и тщеславные фантазии стоят суммы знаний, приобретенных в медицине за века.