— Итак, — он говорил медленно, растягивая слова. — Фогель пропал. Его группа не вышла на связь. Группа связистов, которая тянула линию, сначала ответила, что всё в порядке, а потом линия внезапно замолчала навсегда.

— Может, солдаты советской армии? — осторожно спросил ефрейтор.

— Вероятнее всего, просочившиеся русские солдаты. Или… — он запнулся, — разведгруппа, что ещё хуже.

После этих слов, Краузе встал из-за стола и подошёл к телефону прямого сообщения. Взял трубку и заявил:

— Соедините меня с обер-фельдфебелем Вебером…

Но связи не было. Никто, так сказать, не ответил. И это пришлось Краузе не по душе. Он положил трубку, посмотрел на Шольца и, через пару секунд, дал приказ:

— Поднимайте взвод и мотоциклетный разъезд. Немедленно! И передайте в штаб: в квадрате возможна вооружённая группа, прошу выделить резерв — роту, не меньше. Одним взводом мы тут дыры не заткнём.

Шольц козырнул и метнулся к аппарату.

Через пять минут всё было готово. Краузе стоял во дворе, смотрел на взвод и нервно курил. Почему нервно? Да потому, что он не знал, что ждёт его на мельнице. Его инстинкт, отточенный годами, кричал ему: здесь что-то нечисто.

— Выдвигаемся, — скомандовал он. — Задача: проверить линию, восстановить связь с постом. Если обнаружите противника — блокировать и ждать подкрепления.

Мотоциклы с колясками вылетели за околицу. За ними, грузно оседая в колеях, двинулся крытый брезентом грузовик с солдатами.

Глава 6

Сидоров поднял руку, и весь наш жалкий лагерь замер.

В трубке снова орали немцы.

Не спрашивали уже. Требовали.

Сырой, болотный воздух забирался под мокрую телогрейку, леденил спину. Младенец, завёрнутый в обрывки тканей и Дашиной кофты, тихо посапывал. Вера лежала на носилках из жердей, бледная, как… как труп. Но она была жива. Пока — жива.

Я стоял на краю островка, прижавшись лбом к мокрой коре берёзы. Лихорадка трясла меня так, что зубы стучали. Я сжимал челюсти до боли в скулах, пытаясь унять этот мелкий озноб.

Сидоров сидел тут же, на пне, прижимая к уху тяжёлую бакелитовую трубку немецкого полевого телефона. Кабель, который мы тянули за собой от места засады, змеился по мху и уходил в темноту. Его оставалось немного. Ещё сотня метров — и придётся резать. Но пока трубка давала нам главное: информацию о чужой панике.

Гена слушал эфир, зажмурившись и шевеля губами.

— Тихо, — вдруг шепнул Сидоров, взмахнув свободной рукой. — Слышу… держи!

Я подавил кашель и взял телефон. И услышал.

— Комендатура Красного вызывает мельницу!

Дальше немец затараторил так быстро, что я выхватывал только обрывки. «Zug»… «Kompanie»… и одно слово, повторённое дважды: «Bande».

Банда. Это уже про нас. А вот остальное… Беглую немецкую тарабарщину я не понимал — школьного запаса Семёна Семёновича на неё не хватало. Зато у нас был тот, кто понимал.

— Архип! Очкарика сюда.

Шрайбера подтащили к аппарату. Я прижал трубку к его уху, а ствол — к рёбрам.

— Переводи. Тихо и точно.

Шрайбер слушал, серея на глазах, потом зашептал, мешая немецкие слова с ломаными русскими. Я перепроверял его по тем крохам, что выхватил сам. «Zug» — взвод: уже поднят, на грузовике, с мотоциклетным разъездом. «Kompanie» — рота: запрос ушёл в штаб. И отдельно — пропавшая кабельная группа: её ищут тоже.