Чувствуя лапу этого амбала, сжимающую мне руку, я направилась к номеру 32, и мы вошли в комнату, дурно пахнущую влагой и креозотом, с двойной кроватью, с обоями в полоску на стенах, телевизором, электрической плитой и кондиционером, блокировавшим единственное окно. Феджевик приказал мне запереться в ванной, пока не принесут пиво и пиццу. Ванная состояла из душа с ржавыми кранами, раковины, сомнительной чистоты унитаза и двух потёртых полотенец; на двери не было защёлки, а для вентиляции имелся лишь маленький люк. Я обвела свою камеру мучительным взглядом и поняла, что никогда не была такой беспомощной. По сравнению с этим мои предыдущие приключения были шуткой: они происходили на знакомой территории, с участием моих подруг, Рика Ларедо, надёжно охранявшего меня, и я была уверена, что в чрезвычайной ситуации я смогу найти убежище у моей бабушки.

Водитель грузовика получил заказ, обменялся парой фраз со служащим, закрыл дверь и позвал меня поесть, пока пицца не остыла. Мне кусок в рот не лез, в горле стоял ком. Феджевик не настаивал. Он поискал что-то в своей сумке, пошёл в туалет, не закрывая двери, и вернулся в комнату с расстёгнутой ширинкой и пластиковым стаканом, в котором было примерно на один глоток виски. «Ты нервничаешь? Так тебе будет лучше», — сказал он, передавая мне стакан. Я отрицательно покачала головой, не в силах говорить, но он схватил меня за шею и сунул стакан мне в рот: «Пей, жалкая сука, или ты хочешь, чтобы я заставил тебя силой?»

Я проглотила это с кашлем и рвотой; я не пробовала алкоголь больше года и забыла, как он обжигает.

Мой похититель сел на кровать, чтобы посмотреть комедию по телевизору, и в один присест осушил три бутылки пива и проглотил две трети пиццы, смеясь, рыгая, и, по-видимому, забыв обо мне, пока я ждала, стоя в углу, прислонившись к стене и страдая от головокружения. Комната двигалась, мебель меняла форму, огромная масса Феджевика путалась с изображениями в телевизоре. У меня подкашивались ноги, поэтому я вынуждена была сесть на пол, борясь с желанием закрыть глаза и исчезнуть. Думать было совершенно невозможно, но я понимала, что я под кайфом — от виски из пластикового стакана. Мужчина, уставший от комедии, выключил телевизор и подошёл, чтобы оценить моё состояние. Его грубые пальцы подняли мою голову, ставшую как камень, шея её больше не поддерживала. Его отвратительное дыхание ударило мне в лицо. Феджевик уселся на кровати, выровнял кокаинтонкой полоской на тумбочке с помощью кредитной карты и с наслаждением втянул белый порошок. Он сразу повернулся ко мне и приказал снять одежду, а сам, тем временем, потирал промежность стволом пистолета, но я не могла пошевелиться. Я поднялась с пола и обнажилась под ударами. Я попыталась сопротивляться, но моё тело меня не слушалось, я попыталась закричать, но голос также не шёл из меня. Я погрузилась в густую трясину, без воздуха, задыхаясь и умирая.

Следующие несколько часов я была в полубессознательном состоянии и не воспринимала последовавшие худшие надругательства, но в какой-то момент моя душа вернулась издалека, и я, как на чёрно-белом экране, увидела сцену в грязной комнате придорожной гостиницы. Длинная и худая женская фигура, неподвижно распластанная крестом, минотавр, бормотавший непристойности и снова и снова набрасывающийся на тело, тёмные пятна на простыне, пояс, оружие, бутылка. Паря в воздухе, я увидела, как Феджевик падает, измождённый, довольный, пускающий слюни, и через мгновение начинает храпеть. Я сделала сверхчеловеческое усилие, чтобы проснуться и вернуться в своё больное тело, но я едва могла открыть глаза, не говоря уже о том, чтобы думать. Подняться, попросить о помощи, убежать — это были бессмысленные слова, которые, как мыльные пузыри, возникали в моём ватном тупом мозгу. Я снова погрузилась в благоговейную темноту.

Я проснулась без десяти три утра, как показывали стоящие на тумбочке светящиеся часы, с пересохшим ртом, разбитыми губами и мучимая сильной жаждой.