Тот день я провела за органом, хотя этого не планировала. Но поддалась на уговоры экипажа, никогда не слышавших, как я играю, и исполнила фугу Баха.

А когда закончила, обнаружила, что все на мостике смотрят на меня.

– Красиво, – сказал Вирджил.

Из динамика на потолке послышался голос Медоу Ньюман:

– Говорит машинное отделение. Ана? Не останавливайся. У нас тут наконец зажглись панели, которые мы никак не могли заставить работать.

И я сыграла еще одно произведение Баха. Затем «Imagine» Джона Леннона. А еще пару мелодий спустя я разошлась и исполнила свою любимую песню Адель «Someone Like You».

Лампочки на мостике засияли ярче. Клавиши, казалось, нагрелись под моими пальцами. Ноты ложились одна за другой с такой легкостью, будто орган предчувствовал каждую из них.

Затем «Наутилус» вступил со своей партией, добавив мелодии глубины и печали. Я ощутила, что мы начали погружаться.

– Ого, – сказала Ли-Энн. – Глубина сорок метров… пятьдесят. Это нормально?

У меня зазвенело в ушах. Корпус заскрипел, но я продолжала играть.

Я чувствовала, что это наш первый полноценный разговор с «Наутилусом». Он делился со мной своим горем… Может, просил прощения за случившееся с моими родителями. Мы оба потеряли слишком много близких нам людей.

К окончанию песни щеки у меня были мокрыми от слез.

Халима у штурвала выдохнула:

– Мы выровнялись на глубине сто метров. Капитан, кажется, «Наутилусу» слишком понравилась Адель.

На клавиши легла тень. Я и не заметила, когда Джем встал рядом со мной:

– Это было потрясающе, Ана. Ты не перестаешь меня удивлять. – Он протянул мне льняной носовой платок. Где он его нашел? Или он всегда носит его с собой? Как старомодно, но в то же время очень в духе Джема. А может, он просто протирает им дула своих пистолетов.

Еще несколько дней назад я бы выставила его на посмешище, предложи он мне носовой платочек. Но сейчас я благодарно взяла его и промокнула глаза, радуясь, что сижу спиной к мостику.

– Спасибо.

Он кивнул:

– Нет ничего зазорного в том, чтобы давать волю эмоциям.

Я шмыгнула носом. Почему он такой добрый? И почему мне от этого только хуже?

– Я… – Я поднялась на подкашивающихся ногах и положила платок на клавиатуру. – Я буду у себя.

Эстер пришла в каюту через час. Видимо, хотела дать мне достаточно времени взять себя в руки после моего разбередившего душу мини-концерта.

Топ запрыгнул ко мне на кровать. Порядок действий был ему хорошо знаком: когда Ана играла грустную музыку, единственной отдушиной были собачьи ласки.

– Тебе наверняка тяжело, – сказала Эстер, дернув заусенец на большом пальце. – Но это было важно.

Я угрюмо кивнула, хотя и не уверенная, что до конца ее понимаю:

– Кажется, мы с «Наутилусом» разговаривали.

– М-м. – Эстер ушла к дальней стене каюты и прижала к ней ладонь, будто проверяла, где греет. – Это было больше, чем просто разговор. «Наутилус» быстрее исцеляется, когда ты играешь.

– Исцеляется? В смысле… физически?

Эстер склонила голову набок:

– Наверное, это неправильное слово. Но этот орган здесь не просто для красоты. Музыка – это…

– …язык программирования, – осенило меня.

Как я не поняла этого раньше? Я же дельфин, мы специализируемся на языках, но почему-то я упустила эту связь между языком, музыкой и ИИ. Всякий раз, садясь за инструмент, я обучала «Наутилус» новым когнитивным путям, настраивала его операционную систему под свои вводные. У меня в животе затянулся узел ужаса размером с мяч для боулинга.