Следующие пару дней я провела на больничной койке в лазарете «Наутилуса». Франклин и Эстер подключили меня к каким-то машинам, которые должны были постепенно восстановить недостаток воды и крови в моем организме и не дать моим внутренним органам взорваться.

Моими соседями по палате были Джем, отлеживающийся после сотрясения мозга, и доктор Хьюитт, который выглядел сейчас намного лучше, чем я его помнила. В редкие моменты полубессознательного состояния он бормотал о неудовлетворительных оценках за тесты. Я никогда не горела желанием знать, что снится учителям. Теперь знаю.

Франклин сообщил, что у «Наутилуса», похоже, были некие идеи, как лечить рак поджелудочной. Он не мог с точностью сказать, что за препараты производили машины лазарета, но они постепенно выводили раковые клетки из организма Хьюитта.

Учитывая, что Немо разбирался в ДНК сто пятьдесят лет назад, удивляться тут особо нечему. Но пока я валялась на койке, у меня было время обдумать слова Дева о том, что ГП с помощью технологий Немо могла уже сотню раз спасти весь мир.

С другой стороны, у меня перед глазами был пример, во что жажда власти, поработившая Лэнд Инститьют, превратила моего брата. Человечество пока не готово принять все открытия Немо. Не знаю, что у ЛИ за девиз, но я бы дала им: «Поэтому нам нельзя доверять ничего хорошего».

Джем пролежал со мной в лазарете дольше необходимого. Даже когда Франклин разрешил ему уйти, он сказал:

– Пожалуй, я отдохну еще немного. Последствия от сотрясения могут ведь не сразу проявиться, верно?

Франклин, нахмурившись, посмотрел сначала на него, затем на меня:

– Ага. Конечно. Последствия.

Я засмеялась и поморщилась от боли в наложенных на ребра швах:

– Джем, ты больше не обязан меня защищать. Со мной все в порядке.

Он покосился в сторону коридору, впервые на моей памяти отведя глаза от своей цели:

– Дело не в защите. Может, я просто хочу… ну… побыть с тобой как друг.

От моего солнечного сплетения по груди разлилось тепло. Мне вспомнились слова Джема, которые он сказал еще много дней назад в лазарете на базе Линкольн: «У меня мало близких мне людей. И я очень ими дорожу».

Он включил в меня в эту маленькую группу близких ему людей, и это очень много для меня значит.

– Конечно, – сказала я. – Я буду рада твоей компании.

– Но Джему ничего не… – запротестовал было Фраклин.

Но мы с Джемом хором его перебили:

– Франклин.

– Ладно, – проворчал наш врач. – Я схожу за обедом.

Что касается пострадавших вообще, то, к счастью, их оказалось немного. Никто не погиб, что уже само по себе настоящее чудо. Благодаря оперативности косаток весь экипаж «Аронакса» был спасен. Многие были ранены, кто-то едва не утонул. Большинство на всю жизнь заработали осьминогобоязнь, но от этого еще никто не умирал. Потрясенные и помятые, они не оказали ни малейшего сопротивления, когда члены моего экипажа проводили их в импровизированные камеры на базе Линкольн.

На четвертый день после боя я достаточно окрепла, чтобы сходить искупаться.

Нашего гигантского друга Ромео я нашла в уютной подводной пещере к югу от острова. Он приплыл поздороваться, услышав мою игру на клавиштаре. Я постаралась донести до него всю глубину нашей благодарности и, как смогла, поинтересовалась, не хочет ли он, чтобы мы подбросили его до места нашего знакомства, но его, похоже, устраивало наше общество.

Следующие несколько дней, как только Эстер с Топом отправлялись на прогулку по остаткам атолла, Ромео всплывал и наблюдал за ними, а Топ радостно тявкал и припадал на передние лапы, приглашая его поиграть. Я с ужасом представляла себе, как Ромео научится бросать мячик, зашвырнет его до самых Фиджи и Топ попытается за ним сплавать.