Жаль, не существует способа эмоционально уравновесить мозг. Я чувствовала, что погружаюсь все глубже и глубже, давление все растет и растет, и как было бы здорово, просто зажав нос, настроиться на новый уровень страданий.

Сначала я верила, что смерть моих родителей была несчастным случаем. Потом мне сказали, что они погибли, обнаружив бесценный научный артефакт. Теперь же мне сообщают, что этот артефакт – живой и он убил моих родителей, то ли намеренно, то ли нет: мы точно не знаем, ты уж не суди строго.

И да, кстати, он прямо за этой дверью. И не желаю ли я с ним познакомиться?

Меня охватывал то гнев, то ужас, и за этими эмоциональными качелями я почти не заметила, как шагнула за порог. Только услышала, как Офелия сказала:

– Идемте.

Нелинья взяла меня под локоть:

– Я с тобой, малыш. Пошли.

И так мы оказались в выводном канале спящего вулкана. Его голые скальные стены устремлялись ввысь как сложенный из блестящего черного камня конусообразный зал кафедрального собора. Я будто стояла внутри гигантской полой капли темного шоколада. Вместо пола здесь было широкое круглое озеро с маленьким причалом.

В воздухе над нами, отражая металлическими крылышками сияние фасетчатых глаз, носились дюжины дронов-стрекоз. Они ведут наблюдение или служат источником света? Или здесь место сбора робонасекомых, когда они не подводят яхты к атоллу и не сопровождают заблудившихся первокурсников по базе?

Озеро тоже светилось: в его глубине парили облака чего-то похожего на фитопланктон. Мне приходилось видеть цветение биолюминесцентных водорослей, но оно обычно голубое, а эти загадочные крошечные создания собирались в оранжевые, зеленые, красные и желтые созвездия, будто весь озерный биом отмечает фестиваль Холи. Интересно, мои родители это видели? У них тоже возникла такая ассоциация? Они так и умерли – посреди этой фантастической туманности?

Эстер придушенно пискнула, и встревоженный Топ сел перед ней и коротко тявкнул, привлекая ее внимание: «Эй, все хорошо. Твой любимец здесь».

Нелинья, тихонько присвистнув, пробормотала:

– Vixe Maria[12].

Проследив за ее взглядом, я увидела пришвартованное к концу причала судно.

«Наутилус» был не похож ни на что виденное мной прежде. Его и подводной лодкой-то трудно было назвать.

Не скажу, что мне приходилось бывать на подводных лодках – тренировки на них начинались во втором полугодии второго курса, – но я их видела и изучала. Современные подводные лодки в большинстве своем выглядели как гладкие черные трубы, почти без выступающих элементов, не считая покатой выпуклости сверху и рубки. Крупнейшие подводные лодки американского флота – свыше ста восьмидесяти метров длиной, что приблизительно равно двум футбольным полям.

«Наутилус» был примерно вдвое меньше, но все равно казался очень крупным судном. Формой он тоже напоминал трубу – я вспомнила, что Жюль Верн описывал его как гигантскую сигару, – но ни черным, ни непримечательным его точно было не назвать. Корпус лодки был сделан из панелей из немония, переливающихся на свету, как раковины морских моллюсков. По бокам тянулось сложное сплетение металлических кабелей, прерываемое пучками ощетинившихся «усиков» и рядами зарубок, похожих на ямочки на щеках Сократа, с помощью которых он чувствует электрические поля.

Корпус «Наутилуса» выглядел таким сложным и хрупким на вид, что я терялась в догадках, как он сохранился до наших дней. Со стороны он походил на кожу морского животного – что-то среднее между крылаткой и дельфином.

Но больше всего меня смутили ее глаза – я не знала, как еще назвать два прозрачных выпуклых овала на носу лодки, прикрытых металлическими решетками, делающими их похожими на глазами насекомых.

Мой разум сразу же воспротивился такой дизайнерской недоработке.