— Ладно. — Киваю. — Давай. — Я закрываю глаза с дрожью, но и с волнением, пока не чувствую, как он приближается ко мне. — Стой. Ты собираешься меня коснуться? — Если он тронет меня в таком состоянии, сомневаюсь, что смогу скрыть от него хоть что-то.

— Нет, если не хочешь.

Серьезно? Он не собирается воспользоваться моментом?

— Что?

— Я просто... удивлена, что ты даешь мне выбор.

Его лицо слегка вытягивается.

— Исидора, я знаю, что один раз уже отнял у тебя право выбирать, — говорит он мягко, — но, пока тебя не ранили еще одной отравленной стрелой, я не буду делать это снова.

О чем он говорит? Он думает, что заставил меня выйти за него замуж?

Но ведь это не так. Правильно или нет, но я выбрала это сама.

Мы снова смотрим друг на друга, только в этот раз я не отвожу взгляд. Тепло от его обнаженных рук течет по моей коже, и по всему телу бегут мурашки.

Необходимость коснуться его пульсирует между нами.

Взгляд Тристана падает на мои губы.

И во мне вспыхивает огонь.

— Давай попробуем без прикосновений. — Чудо, что у меня вырываются эти слова.

И тут же перед моими глазами возникает картинка с его отцом. Слишком короткий эпизод, чтобы как следует разобраться. Фаррон улыбается, подходя к Тристану, но у меня такое чувство, будто он подходит ко мне.

— Ты пришел, — говорит Фаррон и потом сердечно обнимает меня.

Я резко вдыхаю, когда воспоминание обрывается.

— Сработало? — спрашивает Тристан.

Я не могу ответить. Не понимаю, почему любовь Фаррона к сыну так режет глаза. Неужели тираны обнимают своих детей?

Тристан хмурит брови.

— Что-то не так?

Еще больше вопросов обрушивается на меня, как комья грязи, но в целом мне неважно, каким отцом был Фаррон. Это не изменит будущего и того, что мне надо сделать. Я отступаю на шаг, мне нужно пространство, чтобы думать. Я отвлеклась от главной причины разговора с Тристаном.

— Тристан, мне надо поговорить с тобой о том, что ты сказал на похоронах. Насчет кланов.

Я нервничаю и уверена, что Тристан тоже это чувствует. Будущее моего народа, их жизни, по сути, зависят от моей способности сделать все правильно.

— Ты хочешь, чтобы я отложил правосудие. — Его голос звучит осторожно, но меня охватывают его сомнения и неверие — он не может этого сделать.

— Ты всерьез удивлен тем, что меня беспокоит убийство моей семьи? Что я сделаю что угодно для их выживания?

Чувствую, как он ментально отстраняется, поэтому делаю шаг вперед, вторгаясь в его пространство.

— Я не прошу тебя... Просто скажи, что именно для тебя правосудие?

Он не отвечает.

— Тогда давай я скажу тебе, что туда не входит. Убийство невинных женщин и детей никогда не будет правосудием.

Тристан бросает на меня взгляд.

— Мы бы так не поступили.

Серьезно? Разве уничтожение кланов не означает именно это? Но следом я задаю другой вопрос:

— Ты клянешься?

— Клянусь, — отвечает он без колебаний.

Я потрясенно смотрю на него. В его словах нет сомнений, и никакая борьба не отражается эхом у меня в груди.