— Пока я жив, этого не будет, — просто ответил я. — Но не горюй: жить-то мне осталось недолго. Рая от щедрот обещает года три. Когда умру, понятия не имею, что случится с Солнцем. Впрочем, я надеюсь, к тому времени ты уже не захочешь ничего поворачивать.

— Почему?

— Потому что я надеюсь объяснить тебе две вещи. Во-первых, что жизнь стоит того, чтобы ее жить. Во-вторых, что ты сама достойна жизни.

Я открыл глаза, обернулся к ней и улыбнулся.

— Ну что, миледи? Вам нравится мое предложение?

Она резко отвернулась.

— Ладно, — сказал я, соскакивая с подоконника. — Можно считать, что это было «я подумаю». Я пойду, дела в городе. До вечера вернусь. Тут шествие будет на улице и танцы… хочешь пойти?

Вия молчала.

— Ну, кто-то из твоих все равно хочет, — бодро резюмировал я. — В Медине-дель-Соль, говорят, лучшие шествия на Континенте. Будет, на что посмотреть. Так что до вечера.

Я вышел прочь, все еще чувствуя холод ее губ на своих.

И сразу же за порогом на меня свалилась мирно висевшая рядом с дверью шпалера. Пыльная, между прочим. Приятного мало. Неужели я так сильно хлопаю дверями?… Надо держать себя в руках.

* * *

Наверное, день у меня был неудачный. Один из тех, когда в один из домов проникает какая-нибудь пакостница-комета, и начинает там наводить свои порядки.

Дела мои заняли больше времени, чем я предполагал. Во-первых, уже почти выйдя из дома, я сообразил, что гораздо приличнее было бы все-таки переодеться и вымыться перед тем, как разыскивать нужных мне людей… пришлось задержаться. Впрочем, необходимые гигиенические процедуры я проделал в ураганном темпе (скорости немало способствовало то, что нерадивый слуга вывернул на меня полный таз воды… почти кипятка…. хорошо, я увернуться успел). Гораздо сложнее было оторвать Федерико от холста, извлечь его из мастерской и заставить одолжить мне что-нибудь из его одежды.

Одежда, разумеется, нашлась. Мы с Федерико были одного роста, а ширина тут особой роли не играла, так что мне прекрасно подошла одна из его котт. Вещь оказалась с широким вырезом, который, по-моему, больше бы подошел какой-нибудь даме. Федерико навязал мне в пару расшитую бисером камизу, хотя у меня на дне мешка имелась своя — мол, последняя мода в столице, не могу же я позволить, чтобы мой лучший друг ходил как оборванец! Вот сапог он одолжить мне никак не мог, однако мои выглядели еще вполне прилично, особенно, когда над ними поработал взбодренной парой зуботычин слуга… Правда, по поводу сапог мне пришлось выслушать от Федерико несколько фраз недовольной воркотни: мол, что это еще за бахрома дурацкая, ты бы еще кисточки прицепил! И в каком захолустье так носят?…

Я сдержался и не сказал ничего по поводу шитья на рубашке, хотя мне очень хотелось.

Еще мне велено было надеть берет — мол, сейчас в Медине ни один знатный господин не выйдет на улицу без берета. Ты же не хочешь, чтобы тебя приняли неизвестно за кого?…

Мне было все равно, лишь бы не за крестьянина — чтобы ненароком древком копья в бок не схлопотать — но я не мог ранить чувства Федерико. Подобно любому горожанину он придавал внешнему виду слишком большое значение. Так вот и получилось, что из дома я вышел при полном параде.

И почти у самого порога поскользнулся в луже помоев — откуда, откуда помои на богатой улице?! Неужто у них кухарки из парадных дверей свои ведра выплескивают?! — и едва не упал. Чудом удержался, отпрыгнул в сторону. Зато какой-то высокий господин в черной мантии — судья, кажется — таки не удержался. Так что пользу я все-таки извлек: выучил несколько новых выражений. Всегда полезно упражняться в живом разговорном.