Середин прошел к веслу, присел на доску, приноравливаясь к небыстрому темпу гребли. Держать весло в обмотанных тряпкой руках было неудобно. Хорошо еще, что ночь. А если днем, да грести в полную силу?

    Постепенно он проникся уважением к своим спутникам, для которых тяжелая работа за веслом день и ночь не была в тягость. Манеры у всех были простецкие, что у купца, что у мужиков: малую нужду справляли с подветренного борта, а по большой - просто спускали порты, вывешивали задницу за борт и вся недолга. Работу они воспринимали, как должное: раз ладьи ходят по реке, значит, кто-то должен грести, ставить паруса, править, обходя мели и топляки. Работа не хуже и не лучше других, зато в стольном граде часто бывают. Родной Туров, небось, не сравнится с Киевом. Это если они из городища, а если из деревни какой, так и вовсе никакого сравнения.

    Обычно к купцам нанимались люди неуемные, что-то тянуло их из родных мест, от плуга, борти, бредня. Какой-то зуд теребил, скреб душу, не давая усидеть на одном месте. Середин очень хорошо понимал таких людей - сам был такой, иначе… А что, и сюда не попал бы. Сидел бы в своем веке, пил баночное пиво, смотрел телек, ходил бы на занятия к Ворону. Ну, может быть, удалось бы Танечку охмурить, но и все! Дом - работа - Ворон. По выходным - Танечка. Тоска. У-у-у…

    Словно откликаясь на его мысли, из леса на правом берегу донесся тоскливый вой. Сосед приподнялся, не прекращая грести, посмотрел в сторону леса.

    -  Ишь, разбирает как, - пробормотал он.

    Внезапно весло вырвалось из рук, что-то грохнулось в борт, ладья качнулась. Сосед, не удержавшись, завалился на Олега. Мужики, спавшие под рогожей на мешках, вскочили, спросонья ошалело вертя головами.

    -  А, чтоб тебя…

    -  Заснул, что ли, мать твою…

    Топляк проскрежетал по борту, выплыл за кормой. Вьюшок прошел на нос. Впередсмотрящий разводил руками.

    -  Дык, сомлел… не уследил…

    Вьюшок треснул его по шее.

    -  Утопить хочешь?

    Все, бросив весла, смотрели на удаляющийся топляк.

    -  Кончай зенки пялить. Кто на веслах сидел - спать. Ты тоже. Потом поговорим, - отрезал купец.

    Мужики засуетились, меняясь местами. Олег залез под рогожу. На мешках с льном было мягко, уютно. Сбоку привалился мужик, проглядевший полузатопленное бревно, поворочался и почти сразу захрапел.

    -  Ошую, подыми, одесную, на воду, - выводил Вьюшок ладью на середину Припяти. - А ну, взяли: и-и, оп-та…

    Их растолкали, едва серые предрассветные сумерки разогнали ночную мглу. В очередь поели вяленой рыбы, мяса, сели на весла. Туман скрыл оба берега, и Вьюшок сам встал на нос, внимательно глядя вперед. Но едва поднявшийся ветерок разогнал мглу, тотчас поставили парус, и купец опять завел:

    -  И-и, оп-та…

    В течение дня навстречу попалось несколько ладей со знакомыми купцами. Вьюшок перекрикивался, выспрашивал новости, мужики махали друг другу, просили передавать приветы родне. Расходились левыми бортами, встречные ладьи двигались тяжело, против ветра и течения, но на многих из них на весло приходилось по паре мужиков. Весла рубили воду, за кормой вспенивался и пропадал белый след. Олег попросил узнать, не встречался ли им Мешовец. Кормщик крикнул, что не далее, как поутру видел ладью Мешовца - как раз с ночевки снималась.

    -  Ну, вот, к ночи догоним, иль может, поутру.

    -  Как бы не пропустить их в темноте, - задумался Середин.