-  Ну-ка, давай отсюда, - велел он. - Хотя постой. Сперва тряпки убери да ведро вынеси. Тут и здоровый сляжет.

    Староста открыл окна, подхватил ведро и захлопнул за собой дверь. Середин огляделся. Возле печи ухват, горшки на подставке. В тишине слышалось легкое дыхание лежащей на лавке девушки. Он постоял, вглядываясь в изможденное лицо, опасаясь увидеть багровые пятна или волдыри - если и вправду чума, лучше бежать отсюда быстрее. Но лицо девушки было чистое, хоть и бледное. Лет шестнадцать, от силы - семнадцать. Короткий вздернутый носик, полные губы. Ее можно было назвать симпатичной, если бы не заострившиеся черты лица. Середин попытался найти в памяти инкубационный период чумы - вспомнить не вышло, - и, махнув на это рукой, присел на лавку. Взяв руку девушки, нащупал пульс - ровный. Рука оказалась вялая, но жара не ощущалось. Глаз больная не открыла, будто ей было все равно, кто рядом.

    Середин привстал, откинул полотно, прикрывавшее девицу. Она лежала в нижней рубахе с широким вырезом. Олег наклонился, повернул ей голову. На шее пульсировала голубая вена, следов укуса не было.

    -  Уже хорошо, - пробормотал Олег. - Что ж с тобой приключилось, красавица? Или принц тебя поцеловать должен в уста сахарные?

    Он слегка похлопал ее по щеке. Девушка поморщилась, медленно открыла глаза, посмотрела на Середина отрешенно, словно его и не было в избе, но ничего не сказала.

    -  Ты говорить можешь?

    -  Зачем? - Шепот был едва слышен, и ведуну пришлось наклониться, чтобы разобрать, что она говорит.

    -  Что с тобой стряслось?

    Девушка прикрыла глаза, по щеке скатилась одинокая слезинка.

    Кто-то подергал Олега за штаны, и он недоуменно оглянулся. Младшая дочь хозяина, невесть когда пробравшаяся в избу, поманила его ладошкой поближе. Ведун присел на корточки.

    -  Она не болеет, - продолжая посасывать палец, сказала кроха.

    -  Так, - Середин присел на лавку и посадил ее к себе на колено, - ты палец-то вынь, вдруг откусишь. Ну, говори, что знаешь.

    -  Любовь у нее, - горячо зашептала она ему в ухо, - вот и сохнет. А парень не наш, пришлый. Они ночью встречаются, я видела. Белослава к колодцу ходит, а он ждет ее там. Потом в поле идут, а я за ними не хожу - нехорошо. Парень красивый, светится весь. Под утро она как приходит, поет потихоньку, что-то примеряет на себе, будто бусики, а чего - не увидишь. И день потом лежит, вот как сейчас. Да, лежит и лежит.

    -  Часто они гуляют?

    -  Я три дня за ними смотрела, а вчера парень меня увидал. Рукой повел так вот, - девчушка помахала ладонью, - и все, не помню больше. А проснулась я - уж петух кричит, а тятенька по двору ходит.

    -  Ага, - Олег задумался, - а не знаешь, звезду падучую сестра твоя не видела?

    -  Ой, видела! Она меня тогда с собой спать положила, все шептала, какая красота в небе была. Звезда, сказывала, синенька, а след у нее пушистый, беленький, как снегом порошит.

    -  Вон оно что, - протянул Середин. - Не горюй, кроха. Поправится Белослава. Веселей прежнего будет. Тебя как звать то?

    -  Пока Синичкой кличут, а в Грудень, под день Сварога, новое имя дадут. Я тебе тогда скажу. А ты правда ворожбишь? А заговоры знаешь? А кошку нашу заговори - царапается сильно, а еще…

    Про то, чтобы в пять лет ребенку давали новое имя, ведун слышал впервые, но сильно не удивился.