— Я всей душою рвалась из дома, — продолжала бичевать себя Рут, и даже ласковые прикосновения Генри не могли отвлечь ее от этого. — Мама тянулась ко мне. Ей не хватало душевного участия. Она боялась потерять и меня. А я оказалась бессердечной эгоисткой и не желала понимать, как она нуждается во мне, как любит меня.

— Это тираническая любовь, отказывающая человеку в праве выбора, — твердо и осуждающе проговорил Генри.

От его рук исходили тепло и покой, и Рут стало немного легче на душе.

— Я даже не пыталась ее понять, а должна была… Отец однажды сказал, что он не мог с ней нормально жить: она постоянно ревновала его и создавала нестерпимую обстановку. Он немного преувеличивал, но мама действительно все время казалась усталой и взвинченной. Много позже мне пришло в голову, что она, должно быть, все свои силы тратила на то, чтобы не сорваться.

— И вас, конечно, не перестает терзать мысль, что она могла бы остаться в живых, если бы вы ее не покинули?

Теперь они стояли вплотную друг к другу, и каждое его слово эхом отдавалось в ее груди. Рут кивнула. Она не могла проронить ни звука — слова рвались наружу, но застревали где-то в горле.

— Ваша мать прибегла к психологическому шантажу, а когда убедилась, что с его помощью ничего не добьется, решила заставить вас страдать до конца дней своих. Останься вы с ней, вам пришлось бы исполнять любые ее капризы. Ни о какой личной жизни не могло бы идти и речи. Все ваше существование было бы подчинено одной цели — не расстроить мать.

Отвернувшись, Рут тихо сказала:

— Я должна была ей помочь!

— Сколько лет вам тогда было?

— Семнадцать.

— Слишком мало, для того чтобы стать опорой женщине, находящейся в крайней степени психического истощения. Кроме того, если бы она действительно хотела помощи, то без труда могла бы получить ее.

Потрясенная жестокой логикой Генри, Рут слегка отшатнулась. Не решаясь посмотреть ему в глаза, девушка медленно проговорила:

— Незадолго до смерти мамы отец втайне от нее обратился к очень хорошему врачу, желая хоть чем-нибудь ей помочь, и тот сказал ему примерно то же, что и вы. Может быть, все так и есть и мне не в чем себя винить, но стоит только представить, что она испытала перед смертью… — Рут едва сдерживала слезы. — Все равно, это несправедливо, чтобы чья-либо жизнь заканчивалась подобным образом!

— Разумеется, — рассудительно заметил Генри. — Но, решив именно таким образом наказать вас, она сделала свой выбор. Вы в этом не виноваты.

— Как знать? Не все так просто… — задумчиво произнесла Рут и вновь обернулась к окну, за которым по-прежнему хлестал ливень. — Хорошо бы все этим и кончилось.

— Будем надеяться, ураган основные силы растратит над морем.

— Как часто вы сюда приезжаете? — неожиданно спросила Рут.

— По меньшей мере, раз в год. Честно говоря, хотелось бы чаще, но обстоятельства не позволяют.

Чувствуя, что Генри неохотно поддерживает этот разговор, Рут переменила тему.

— У вас изумительный дом.

— Да, его автор Тони Перкинс. Он новозеландец. Владеет большой автозаправочной станцией, но прирожденный архитектор. Один из самых талантливых в стране. — Генри говорил с явным воодушевлением. — Тони проектирует загородные дома для сливок местного общества, что позволяет ему воплощать в жизнь любые немыслимые фантазии, и я счастлив, что он согласился сделать проект и для меня.

— Я встречалась с ним, — с улыбкой сказала Рут. — Когда между операциями жила у отца, Тони с женой часто бывал у него.