– Ну, да! – воскликнула Фаня. – Это такое ихнее кошерное свинство! Не дать поэту развиваться! Это евреи? Это сволочи!

– Как грустно… – повторила Августина привычную реплику. – А дальше?

Фаня: – А что дальше? Я им сказала, что я в гробу их видала! Была бы я Бродский – я бы поехала до Венеции. А я даже эмигрировать не могу, потому что этот восточный базар считается европейская демократия! Бляха…

Августина: – Я имела в виду, есть номер три? Ну, номер один и два я послушала. Это шедевры!

Фаня: – А то! Конечно, есть! Я пишу всегда дальше. Они не дождутся!

– Ну, что! – провозгласила она, оборачиваясь снова к Августине. – Продолжим?

Да! – ответила Августина, трепетно держа стопочку с поэтической водкой.

И дамы хряпнули. (Это одно из канонических определений, я тут ни при чём. А если немного нелитературно – так вся литература в данный момент сосредоточена в другой героине; я то что – я просто рассказываю, как есть, и что было…).

– Номер три! – громко, очень громко объявила поэтесса. – Большая миниатюра!

– Это как? – опешила Августина. И перевела взгляд на Гарика, как бы за разъяснением. Но Гарик разъяснить не мог. Он как бы рыдал в кстати попавший под руку плед Цили, еле помахивая рукой в смысле «Нет нет, не трогайте меня!».

– Там большая история, понимаешь?! Сильно более большая! За это миниатюра, с одной стороны, а с другой – совсем другой масштаб! В общем, слухай! – пояснила вместо Гарика сама автор. После чего взяла стул (а то Августина уже терялась в догадках, откуда прозвучит очередной стих, опрокинула его, уставила на него ногу и – разумеется – выкинула вперед длань.

– «Моё сердце и доверчивость»! – сказала она грозно.

Августина сжалась.

– Моё сердце и доверчивость

Всё чего то ждали, ждали…

Через жалкие три месяца

Уже в загсе мы стояли.

Ах, зачем мы в эту очередь

Стали глупо и поспешно!

«Ты одна, а он – другой!» 

Жизнь сказала в ухо нежно.

И пошли мы на две сто роны –

Ты в ХТЗ, а я в еврейскую.

Ты пошёл жить, как свинья.

А я – в пустыню иудейскую!

Фаня стояла, постепенно приходя в обычную кондицию, и опуская длань. Время шло. По лицу Августины текли две слезы. Одна с левой стороны, другая с правой.

– Вот… – сказала Фаня, с положенной авторской неуверенностью в совершенстве написанного.

– Как это прекрасно! Как объёмно! – сказала Августина несколько даже экстатически. – Я так всё это почувствовала! Так поняла! Фанечка, я только одно не поняла… а что такое ХТЗ?

– А… – сказала Фаня, безразлично и утомлённо обмахиваясь местным депутатом в газете на русском языке – ну, с одной стороны, это Харьковский тракторный завод… который, конечно, ни в чём не виноват… а с другой стороны, это тот хмырь, который вывез меня с Одессы в Харьков. Нет, это нормально?! Вывезти девушку с Одессы – с Одессы! – на район, который называется Ха! Тэ! Зэ!.. А?!

– Ну, да… Как то так прозаично – расстроилась Августина. – Назвали бы как нибудь романтичнее. Какими нибудь «Берёзками»… Верхними, типа…

– Не. Берёзок там не было – покачала головой Фаня. – Там были только пьяные трудящиеся. Хотя, от ветра они тоже качались… А здесь, где я живу, конечно, не ХТЗ… Но в лучшем случае Житомирская область. Только с ракетами и бедуинами. Так мало того, что бедуины, ещё и везде наши.