– … Я Вас понимаю! Я Вас так понимаю!.. – воскликнула Августина.

– Мне хочется видеть каждый день хоть одного нового человека на улице! – продолжала Фаня, набирая эмоции. – И чтобы все старые были культурные. А здесь даже Саре с Цилей обсудить некого. А мне нечего. Я их спрашиваю: вы хоть знаете, кто такой Пушкин?.. Лермонтов?.. Розенбаум? Моя хорошая, они не знают Розенбаума!!! Им говоришь: Лариса Долина – они смотрят, как бараны! Что я после этого хочу? Что они после этого хотят?! Они не знают Ирочку Аллегрову!..

– Они не знают Римского Корсакова! – горестно отозвалась Августина. – А между прочим, его именем названа моя консерватория! В Санкт Петербурге!

– Консерватория! Они знают, что это такое? – фыркнула Фаня.

– Знают… только по другому, – сказала совершенно убитая Августина. – Здесь это просто музыкальная школа. И меня туда не берут! Они говорят, что русских учителей музыки здесь больше, чем желающих её изучать!

– Солнце моё, так конечно! Что такое?! Оно им надо?.. – сказала Фаня.

– Я начинала писать диссертацию по взаимосвязи Шумана и Сен Санса… – произнесла Августина.

Фаня прервала её.

– Мамонька, Вы только им такие слова не говорите, хорошо? Они же родят с перепуга! У них же тут вся музыка восточная, а вся русская культура – это Левинзон и Губерман. Моя хорошая, я Губермана очень уважаю. Но мне надоело каждые полгода ходить в местный клуб и слушать там от него про Бога, евреев, про сиськи и письки! За это и выпьем! – возгласила она, поднимая стопку.

Августине это показалось убедительным аргументом. И дамы залихватски выпили.

Августину куда то понесло. Пред ней разливались волны прекрасного сияния. Рядом, призывно изгибаясь, лежали пополняемые невесть откуда волшебные огурчики и маринованный чесночок. Главным во рту был теперь нежнейший вкус некоего звёздного салатика, а в голове просто таки пёрла оглушительная свобода. Свобода!..

– А теперь – творчество! – провозгласила Фаня, поднимаясь во весь свой могучий рост.

– Мама!.. – попытался было вмешаться Гарик.

– Гарик, отвали! – не оборачиваясь, ответствовала Фаня. – Культурный люди вмазали и пожрали, так пришла пора говорить о вечном! Что такое!

– Фаня… а разве мы не о вечном говорим? – удивилась Августина.

– Да! Да! Но ни разу до этого момента не говорили мы о нём языком поэзии! – Фаня звучала всё более торжественно.

– Так… Мама, может, попозже?.. – сказал Гарик, и Августине впервые за их короткую, но бурную встречу послышались нотки неуверенности с оттенком даже какого то мученичества.

– Когда? – изумилась Фаня? – Мы уже достаточно, понимаешь, близко знакомы! Гусечка – человек тонкой души, настоящая интеллигентка!..

– Мама…

– … и я уверенная, что она воспримет поэзию твоей мамы, что такое! Это время – пришло! Это сказала – я! – победоносно завершила Фаня. И тут же, повернувшись к Августине, учтиво спросила: – Вы же ж не против, чтоб я Вам почитала свою поэзию, дорогая?..

– Свою поэзию?! Да, пожалуйста, Фанечка! Вы меня просто осчастливите! – воскликнула Августина, вся сияя от восторга.

– Вот! Вот! А что я говорила? – удовлетворённо сказала Фаня, обращаясь к Гарику. – Один родной сын, плоть и кровь, в меня не верит! – добавила она с укоризной.