– Вот! Вот! А что я говорила? – удовлетворённо сказала Фаня, обращаясь к Гарику. – Один родной сын, плоть и кровь, в меня не верит! – добавила она с укоризной.

– Да, конечно… – сказал Гарик. – В тебя попробуй не поверь. Себе дороже… – добавил он совсем уже тихо, и вечность в лице мировой поэзии, которая была, в свою очередь, в лице Фани, его никак не услышала.

Мировая поэзия в лице Фани в это время уже воздвиглась над столом и декламировала:

– Номер один!

Номер один моей жизни,

Страдающая душа –

Скажи мне, загадка Вселенной:

Я для тебя хороша?

– Как прекрасно… – сказала Августина, глядя на Фаню широко раскрытыми глазами. – А дальше?

– Дальше нет – деловито сказала Фаня, закидывая в рот и пережёвывая маслинку. – Я своим новым друзьям и поклонникам всегда читаю сперва миниатюры… Я продолжаю, дорогая. Номер два!

И тут произошло невероятное, хотя, судя по всему, для этого дома обычное. Фаня изготовилась, оперлась руками на стол, и через некоторое время стояла на коленях. Но при этом на столе. Августиной дежавю овладели корабельно морские ассоциации. Над небольшой прибрежной деревенькой из рюмочек, салатиков и колбаски возвышался гигантский авианосец. Громада тем временем раскинула руки, как крылья, и начала читать:

– Номер два!

– Я тонкая и нежная пушинка…

Гарик схватился за голову и согнулся, издавая странные звуки и дёргаясь.

– Молчи, сволочь! – не оборачиваясь, сказала Фаня.

– Я тонкая и нежная пушинка.

Живу я в бескультурнейшем аду.

Сгибаясь под ветрами, как тростинка,

Наперекор судьбе бреду,

Бреду…

Бреду…

– Ну, как то так… – завершила второй поэтический раунд Фаня. – Может, по полтинничку, солнце? А то как то душа тоскует… – и обмахнулась.

– Потрясающе!.. – прослезившись, смотрела на большую во всех отношениях поэтессу Августина. – Ой, да, конечно! – спохватилась она, хватая бутылку и торопливо плеская (не очень метко) водку в исторические, хоть и немного захватанные, стопки.

Фаня тем временем слезла со стола, обнаружив поразительную ловкость и не смахнув ни грамма съестного.

«Я бы так не смогла…» – подумала Августина, но в силу некоторой абстрактности сознания после водоньки и шедевров, так и не поняла, чего же она не смогла бы – залезть на стол и читать стихи, либо слезть с него, не смахнув ничего. И решила, что это неважно. Потому что всё было грандиозно. Просто всё.

– Так! – вновь поднялась со стула Фаня. – Продолжаем! Мы же ж продолжаем?..

– Ну, конечно! Что Вы, Фанечка! Вы настоящая поэтесса! Ваши миниатюры – чудо! И Вы сама…

– Да ладно! Засмущала… Что же я, не знаю, что ли? – сказала Фаня, довольно глядя на Гарика, который в свою очередь, глядел на Августину с некоторым удивлением.

– Ты, дорогая, расскажи это всяким бездарям, которые гнобили мой талант там, и в упор не принимают здесь – горько сказала Фаня. – Нет, они, конечно, дали мне от государства денег на первую книжку. Мне хватило как раз на триста экземпляров… все воры и мошенники! Все! Потом я пошла к ним в это ихнее министерство и сказала… Я сказала: что такое? Мне надо продолжать творчество! Они говорят: а мы даём только на первую книжку. А дальше – делай, что хочешь!.. Они сказали, что у них только по Хайфскому округу стоит на учёте девять тысяч триста восемнадцать русских поэтов! Какое хамство, а?

– Какой ужас! – осуждающе сказала Августина. – Это просто свинство!

– Ну, да! – воскликнула Фаня.