|
Он протянул ей руку; она подала ему свои похолодевшие пальцы, тотчас высвободила их и снова взялась за книжку. Литвинов чувствовал, что начать беседу с предметов маловажных значило оскорбить Татьяну; она, по обыкновению, ничего не требовала, но все в ней говорило: „Я жду, я жду...“ Надо было исполнить обещание. Но он — хотя почти всю ночь ни о чем другом не думал,— он не приготовил даже первых, вступительных слов и решительно не знал, каким образом перервать это жестокое молчание. — Таня,— начал он наконец,— я сказал вам вчера, что имею сообщить вам нечто важное (он в Дрездене наедине с нею начинал говорить ей „ты“, но теперь об этом и думать было нечего). Я готов, только прошу вас заранее не сетовать на меня и быть уверенной, что мои чувства к вам... Он остановился. Ему дух захватило. Татьяна все не шевелилась и не глядела на него, только крепче прежнего стискивала книгу. — Между нами,— продолжал Литвинов, не докончив начатой речи,— между нами всегда была полная откровенность; я слишком уважаю вас, чтобы лукавить с вами; я хочу доказать вам, что умею ценить возвышенность и свободу вашей душе, и хотя я... хотя,конечно... — Григорий Михайлыч,— начала Татьяна ровным голосом, и все лицо ее покрылось мертвенною бледностью,— я приду вам на помощь: вы разлюбили меня и не знаете, как мне это сказать. Литвинов невольно вздрогнул. — Почему же?..— проговорил он едва внятно.— Почему вы могли подумать?.. Я, право, не понимаю... — Что же, не правда это? Не правда это, скажите? скажите? Татьяна повернулась к Литвинову всем телом; лицо ее с отброшенными назад волосами приблизилось к его лицу, и глаза ее, так долго на него не глядевшие, так и впились в его глаза — Не правда это? — повторила она. Он ничего не сказал, не произнес ни одного звука. Он бы не мог солгать в это мгновение, если бы даже знал, что она ему поверит и что его ложь спасет ее; он даже взор ее вынести был не в силах. Литвинов ничего не сказал, но она уже не нуждалась в ответе; она прочла этот ответ в самом его молчании, в этих виноватых, потупленных глазах — и откинулась назад и уронила книгу... Она еще сомневалась до того мгновенья, и Литвинов это понял; он понял, что она еще сомневалась — и как безобразно, действительно безобразно было все, что он сделал! Он бросился перед нею на колени. — Таня,— воскликнул он,— если бы ты знала, как мне тяжело видеть тебя в этом положении, как ужасно мне думать, что это я. |
